2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяСоциология — О специфике универсального конфликтологического подхода к анализу социального пространства



О специфике универсального конфликтологического подхода к анализу социального пространства


Полисубъективность социального пространства как детерминанта конфликтогенности

Регионологический подход конкретизирует и, соответственно, усложняет картину полисубъектной организации социума.

Регионы, во-первых, сами по себе есть полисубъектные системы, а, во-вторых, они организованы по принципу Матрешки: регионы разного ранга «вложены» один в другой и все они являются элементами мета-пространства, которые, конечно, тоже можно ранжировать (например, субъекты федерации – федерация – союзы государств – цивилизации – человечество и т.д.).

Происходит не только увеличение количества прямых и косвенных участников социального процесса, но и усложнение их связей. Плотность и теснота размещения субъектов в пространственно-временном континиуме определяют тип связи: социальный контакт, социальное взаимодействие или социальное отношение. Эти типы социальных связей в интересующем нас аспекте отличаются друг от друга тремя взаимосвязанными чертами: регулярностью (устойчивостью), объектностью (монообъектность или полиобъекгаость), определяющей привязку к конкретной ситуации или более или менее широкому набору ситуаций, и, наконец, уровнем (глубиной) воздействия на субъект.

Отсюда следует:

- усложнение связей затрудняет ориентацию субъекта в социальном пространстве;

- возрастает риск формирования противоречий, отмеченных выше в качестве источника конфликтогенности;

- расширяется репертуар действий социальных субъектов (выбор целей, способов, направлений действий);

- с расширением и уплотнением социального пространства, которое чаще оказывается мнимым, присутствующим не в объективной, а в субъективной реальности участников процесса, объективные материальные условия и предпосылки их жизнедеятельности (состояние организма, природной среды, формальных социальных институтов и пр.) все более опосреду-ются их отношениями друг с другом, т.е. вырабатываемыми в процессе взаимодействия образцами социального мира и мира в целом, нормами отношения к миру, образцами действий и т.п., фиксируемыми в аттитюдах (психологическая установка, предписывающая способ восприятия-понимания) и социально-ролевых установках, предписывающих (не обязательно на основе аттитюда) способ действия.

Таким образом, с развитием социального пространства и его картины возрастает конфликтогенность (поскольку усложняются и дифференцируются межсубъектные связи), но возрастает и возможность выбора, а значит ответственность субъекта (независимо от осознания данным субъектом этой ответственности) за действия, изменяющие пространство. Само пространство, объективное в отношении включенных в него субъектов, все в большей степени становится результатом межсубъектных отношений, в рамках которых объективно возрастает количество возможных выборов моделей деятельности. Пространство – ситуация – социокультурная детерминанта поведения Пространство включает в себя не только множество субъектов, но и множество объектов, выступающих в качестве более или менее сильных стимулов разнообразной деятельности индивидов и общностей. Понятно, что различные позиции субъектов в пространстве уже сами по себе определяют различие их отношений к одним и тем же объектам: объекты имеют разный смысл для разных субъектов. Центрация субъектов на одном объекте или группе объектов в ограниченном пространстве с присущими ему специфическими обстоятельствами (т.е. всем тем, что непосредственно не включается в данном конкретном случае в понятия «объект» и «субъект») дает нам подпространственную структуру – социальную ситуацию.

Центрация участников ситуации на ограниченном круге объектов придает большую целенаправленность, определенность их действиям, большую, соответственно, устойчивость их взаимодействиям, структурам отношений, а, следовательно, большую определенность и устойчивость «правилам игры»: ситуации оказываются более детерминированными, когда участники осознают не только свое отличие друг от друга, но и общность интересующих их предметов.

Картина пространства не вообще, а ситуативного, дает возможность преодолеть когнитивные трудности, связанные с «текучестью» пространства и отдельных его признаков, препятствующие классификации, типизации, т.е. категоризации фактов, явлений эмпирической действительности.

Важно и то, что ситуация тоже привязана к конкретному пространству, обладает общими с ним структурными элементами, набор которых и отношение между которыми не может не быть иным в другом пространстве: в противном случае упраздняется различие между пространствами.

Следовательно, не может быть абсолютно одинаковых ситуаций – может быть только известная степень подобия ситуаций.

Однако, в определенной ситуации субъект не разрабатывает сценарий своих действий с «чистого листа», а опирается на модели понимания-деятельности, разработанные и закрепленные, возможно, даже не им самим, а другими субъектами в подобных, но не таких же ситуациях. То есть исходная модель-матрица поведения субъекта в любой ситуации не может не быть схемой, всегда, по определению, не вполне адекватной этой ситуации. И именно эта априорно неадекватная схема есть точка опоры для субъекта в понимании, оценке, прогнозировании ситуации, включая сюда и его собственную роль как совокупность представлений о своих функциях, статусе в данной системе отношений, сопряженных с ними целях, средствах и возможностях, а также – о предполагаемых реакциях других участников ситуации и, соответственно, о результатах своей деятельности: роль – это преломленный через образ Я сценарий ситуации, никогда не адекватный полностью объективному положению вещей.

Важно также, что субъект может быть одновременно включен не в одну ситуацию (он может, например, находясь в данной ситуации, вообразить себя включенным в совершенно иную ситуацию), отчего может происходить путаница или наложение исходных матриц.

Здесь проблема – в бинарности человеческого бытия. Человек осмысливает объективную реальность, определяет свое собственное отношение к ней, включая тем самым объективную реальность в свой субъективный мир, интегрируя ее в свою субъективную реальность. В то же время, в своих действиях в объективном мире он руководствуется субъективной картиной этого мира, своими представлениями о нем. Эти представления, как бы они ни соотносились с объективной действительностью, интегрируя направленные на нее действия субъекта, объективируются, превращаясь посредством основанных на них действий в объективно данный элемент объективного же мира, становятся действительными (теорема У. Томаса).

Дело не только в том, что различие пространств и ролей предполагает наличие различных субъективных реальностей и, соответственно, различных социокультурных конструктов-матриц. Последние, конечно, упрощают процесс идентификации любого объекта, т.е. интеграцию его в освоенный субъектом мир, включение в субъективную картину мира. Но они же, в силу отличия друг от друга» и затрудняют взаимопонимание субъектов, определяют необходимость дискурса, вынуждают к этому субъектов.

Однако, дело еще и в том, что эти конструкты-матрицы формируются в условиях социальной стабильности, так как в других условиях успех/неуспех того или иного действия не закрепляется в установках. Соответственно, чем выше нестабильность социальной системы, тем более сложным становится процесс формирования установок, обеспечивающих субъекту возможность ориентации в социальном пространстве.

Более того, если высокая социальная динамика, т.е. изменение структур, статусов и рангов структурных элементов и т.п., входит в диссонанс с социальной мобильностью, т.е. возможностью субъекта изменять свою позицию и диспозицию в динамично меняющемся социуме, возникает социокультурная аномия – «исчезают» ориентиры, обеспечивающие нормальное функционирование субъекта в данном социальном пространстве: субъект не удовлетворен своей позицией и предписываемой ею диспозицией, но не имеет или не видит, не находит возможности их изменить. Он не хочет того, что может, и не может того, чего хочет. Включается механизм перцептивной защиты: субъект отводит угрожающую его концепции информацию о мире. Но он не получает и позитивной информации.

Начинается поиск «козла отпущения»:

- или недовольство собой и, как результат, пассивность, стремление уйти от объективной реальности (наркомания, секс, алкоголизм, компьютерные игры, «выученная беспомощность» и т.п. вплоть до суицида);

- или недовольство другими, препятствующими реализации сложившейся Я-концепции (от жуликов и завистников до империалистов или коммунистов);

- или недовольство социумом (от различных форм аутизма до самой радикальной революционности).

Так или иначе, конечно, новая установка – конструкт-матрица формируется, но приобретает выраженный конфликтогенный характер: не pro, a contra. Субъект не просто объективно включается в конфликтную ситуацию, – они возникают всегда, – эта ситуация соответствует его прогнозу; он внутренне ориентирован на конфликт-инцидент.

Аномия, разумеется, возникает и при других условиях: когда нет диссонанса между динамикой и мобильностью, но изменения структурно-функциональной организации социума требуют отказа от устоявшихся, интериоризированных и интернализованных «правил игры», т.е. социокультурных конструктов-матриц. Возникает ситуация: вести себя правильно, т.е. по сложившимся в обществе или общности правилам, усвоенным субъектом, – неэффективно, а вести себя эффективно – значит, вести себя не по правилам, что вызывает негативные переживания и оценки не только окружающих. Но, если нет диссонанса между динамикой и мобильностью, то нет и «запрета» на любое перемещение субъекта в социальном пространстве и, поскольку аномия охватывает все трансформирующееся пространство, то она осмысливается как общая временная трудность и поэтому не обязательно дает «обвальный» рост конфликтогенности, иногда приводя к прямо противоположным результатам: вместе легче переживать и преодолевать трудности (так часто бывает, например, во время войн).

Однако, эта «мягкая» ситуация интересна тем, что ярко демонстрирует значение социокулътурного фактора. Одни активно ищут новое место в жизни (перспективная ориентация). Другие – выживают, адаптируясь к меняющимся условиям (ситуативная ориентация). Третьи стремятся сохранить сложившийся образ Я (ретроспективная ориентация). Любопытно, что полярные ориентации при этом могут переходить одна в другую: субъект осознает, что для сохранения достигнутого статуса ему необходимо изменить позицию или даже диспозицию, и его действия приобретают признаки перспективной ориентации, хотя цель больше соответствует ориентации ретроспективной.

Социальные психологи (Г. М. Андреева, Дж. Майерс) связывают выбор ориентации не с психологическими характеристиками индивида, а с характеристиками, присущими именно социальному пространству. Так, например, гиперстабильность советского общества затрудняла формирование перспективной ориентации в то время, как воспитанная тем же обществом гипердоверчивость к СМИ при моногрупповом, по существу, контроле над последними, так же затрудняет формирование ретроспективной ориентации: отсюда, а не от материальной нищеты или не столько от нее, – доминирование ситуативной ориентации, которой не присуща социальная активность как необходимое условие ее формирования и закрепления.

В любом случае аномия определяет выраженную латентную функциональность социальных действий: субъект оказывается неспособным «вписать» меняющуюся ситуацию в свою картину мира, чтобы соотнести с ней свои установки – он «наобум» выбирает исходную матрицу, что снижает его возможности прогнозировать результат своей деятельности, реакции других. Значит, и последствия выбора становятся непредсказуемыми, неожиданными, а потому и тревожащими, беспокоящими субъекта. Это – предпосылка враждебного отчуждения от социального мира и, соответственно, от других субъектов.

Опыт последнего десятилетия убедительно доказывает, что, чем выше динамика социума, тем труднее ориентация в социальном пространстве и тем, соответственно, больше «разброс» исходных матриц, осложняющий прогнозирование поведения социальных субъектов: представители одной и той же социальной группы, обладающие сходными опытом, статусами, установками, диспозициями ведут себя по-разному. Логически можно заключить, – и это подтверждается эмпирическими данными, – что между уровнем социальной динамики, состоянием социальной культуры и уровнем конфликтогенности имеется не простая корреляция, а прямая функциональная зависимость: конфликтоген-ность – следствие динамичного развития социума, а конфликтность – следствие дезориентации в динамично развивающемся социальном пространстве.

Социально-конфликтогенное пространство региона как системная категория анализа

Таким образом, категория «социально-конфликтогенное пространство региона» обеспечивает системный анализ состояния данного социума.

Конфликты разного уровня и типа в истории постоянны. Не вызывает сомнений и высокий уровень конфликтности во всех современных (в вебе-ровском смысле – modern) обществах, превышающий уровень конфликтности в любом известном традиционном социуме. В то же время, например, картина преступности различна не только в США и России наших дней, но и по различным регионам РФ (Акбаров Н. Г.). Попытки объяснить эти различия действием одного или ограниченной группы факторов, общих для всех регионов, как показывает опыт, не дают удовлетворительного результата.

В этой связи предлагаемое понятие дает возможность: 1) утверждать, что конфликтогенность – родовое свойство любого социума, связанное с тем, что отдельные элементы социальной системы объективно не могут существовать вне взаимодействия с другими ее элементами, что предполагает наличие «общего» и «особенного», «частного», соотношение которых приобретает форму конфликтогенного противоречия; 2) отрицать фатальную неизбежность конфликтов (инцидентов) уже на том основании, что а) перманентный инцидент делает невозможным более или менее стабильное сосуществование и взаимодействие элементов социальной системы и б) уровень конфликтности различен в однотипных системах; 3) полагать, что регионологический подход дает возможность заинтересованному субъекту держать в поле зрения всю совокупность конфликтогенерирующих факторов, включая а) присущие всем историческим эпохам; б) присущие только современному обществу, в) присущие только отдельным регионам (разного уровня); г) имеющие уникальный характер; и учитывать, что речь идет а) о межсубъектных отношениях, предполагающих активность социокультурных факторов и б) о динамичном, а не статичном пространстве, где динамика как раз и проявляется в постоянных «нарушениях баланса» детерминант. Так, например, нарушение (ослабление) социальных связей не только дестабилизирует систему, но и ограничивает выбор возможных вариантов действия для включенных в эту систему субъектов: последние не выходят из данного социального пространства, но утрачивают общие социокультурные конструкты, регулирующие взаимоотношения между ними: начинается «игра без правил» в условиях неизбежно возникающего под влиянием дестабилизации дефицита тех или иных ресурсов. Поскольку всем «чего-то не хватает», – каждый действует не просто «сам за себя», а «все против всех». Иначе говоря, можно предположить, что, если усложнение и утеснение социальных связей обнаруживают тенденцию к росту конфликтогенности, то противоположный процесс – тенденцию к росту конфликтности.

Необходим конкретный анализ конкретной ситуации, но непременно в контексте регионально организованного пространства, вне которого ситуаций просто не бывает, а реальные процессы превращаются в схемы.

Небезынтересно заметить, что такой подход уточняет само понятие «системный анализ», которым социальные науки обязаны структурализму. Современная интерпретация «системы» исключает ту абсолютизацию холизма и детерминизма, которая была характерна для классиков (Дж. Александер).



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Развитие понятийного аппарата социологии управления
Роль социального субъекта в проектировании трансформационных изменений современного общества
Формирование теории социальной системы Т. Парсонса.
Развитие экономической социологии в России в послеоктябрьский период
Жизненное определение выпускников интернатных учреждений как психосоциальная проблема
Вернуться к списку публикаций