2013-06-19 09:59:30
ГлавнаяСоциология — Социальные нормы и отклонения от них.



Социальные нормы и отклонения от них.


Исследование преступности и девиантности в целом с опорой лишь на существующую социальную статистику (включая уголовно-правовую) следует признать недостаточным и существенно искажающим объективную картину этих социальных явлений. Неполнота и однобокость данного подхода как изначально, так и в конечном счете обусловлены рядом недостатков существующей статистики.

1. Данный подход позволяет учитывать и фиксировать только нарушения официальных норм права, отображенных в понятиях «правонарушаемость», «преступность» и «деликтность». Статистические же характеристики полного объема негативной отклоняемости, позитивной отклоняемости, аморальности остаются вне поля зрения исследователя из-за отсутствия соответствующего статистического учета.

2. При данном подходе возникает искаженная картина правонарушаемости, преступности и деликтности, поскольку она базируется только на совокупности зарегистрированных правонарушений. Неучтенными остаются все те нарушения социальных норм, которые не попали в поле зрения правоохранительных органов. Это обстоятельство давно было замечено криминологами и отразилось в понятии «латентная преступность». Некоторые ученые считают данное понятие внутренне противоречивым, порождающим один из парадоксов криминологической теории на том основании, что некоторое деяние может быть обозначено в качестве преступления только в процессуальной форме, а введение термина «латентная преступность» «выглядит таким же нонсенсом, как горячий лед». Это означает, что если некоторое деяние не попало в поле зрения правоохранительных органов, то оно и объективно (по их мнению) не является преступлением, даже несмотря на высокую степень вреда (социальную опасность). На наш взгляд, если отвлечься от игры в слова и экзерсисов в рамках формальной логики и взглянуть на суть проблемы, то можно сказать, что использование понятия латентной преступности свидетельствует о косвенном признании (сознательном или неосознанном) большинством криминологов деяния mala in se, т.е. деяния, объективно социально опасного независимо от точки зрения законодателя. Иначе трудно объяснить энтузиазм, с которым все криминологи говорят о латентной преступности, только желанием совершенствования методов официальной регистрации правонарушений.

3. При описании предмета изучения с опорой на существующую статистику внимание исследователей невольно сосредоточивается на количественных показателях, характеризующих крайние виды нарушений социальных норм (убийства, изнасилования, грабежи и т.д.). При этом из поля зрения выпадают так называемые «другие правонарушения». Они остаются как бы незамеченными. Это вполне объяснимо, ибо и названия этих «других деяний» не звучат так страшно, и цифры не такие пугающие. Однако для девиантологов именно эти данные могут быть основанием для установления социальной неадекватности права, поскольку они могут означать, во-первых, напрасную криминализацию неопасных или не очень опасных деяний, не требующих уголовного наказания. Во-вторых, они могут вмещать в себя часть общей совокупности позитивной отклоняемости. А выявление позитивных отклонений, отражающих факт социальной неадекватности права, могло бы служить делу совершенствования правового нормотворчества.

4. Невозможность получения точных статистических данных о позитивных отклонениях и аморальности существенно снижает интерес исследователя к этим проблемам. Это делает, на наш взгляд, девиантологию ущербной, поскольку, с одной стороны, замыкает ее только на криминологические проблемы, а с другой - отвлекает от изучения таких важных девиантологических тем, как агрессия и насилие в повседневности, нарушение неофициальных социальных норм (моральные проступки), общественная толерантность и т.д., исследование которых совершенно необходимо для познания всех форм девиантности, их причин и возможностей нейтрализации.

Среди других недостатков уголовно-правовой статистики выделяют также:

- зависимость уголовной статистики от настойчивости заявителей, которая в свою очередь формируется под влиянием той или иной степени терпимости населения, его чувствительности к преступлениям и интенсивности уголовного преследования инстанциями формального социального контроля;

- ориентация официальной уголовной статистки на нужды существующего порядка, ведущая к сокрытию или невыявлению важных криминологических моментов;

- зависимость содержания полицейской статистики от организации полиции, от ее присутствия на местах, эффективности работы, мотивации, профессиональной подготовки, оснащения, умения вести преследование и раскрывать преступления, а также целенаправленности руководства;

- существование возможности множественной регистрации преступлений и преступников, например, один преступник может совершить несколько преступлений, и против него может быть сделано несколько заявлений и т.д.

Процессный подход, используемый в социологической парадигме и получивший в последнее время широкое признание в постперестроечной России, во многом нивелирует названные недостатки. Свое развитие данный подход в значительной мере получил в рамках дискуссии о предмете криминологии. Дело в том, что, по мнению ученых, определение понятия преступности как совокупности преступлений делает неразличимым предметы изучения криминологии и теории уголовного права. Осознание ограниченности уголовно-правовой точки зрения на проблемы определения преступления и наказания в обществе вызвало потребность более глубокого изучения механизмов формирования (генезиса) преступности, а также осмысления различных представлений о преступности, которые обнаруживают себя в многочисленных дискурсах. В западной криминологии в рамках процессного подхода можно выделить как минимум следующие три точки зрения относительно понятия «преступность», которые, по мнению многих представителей социологической парадигмы, принципиально отличаются от точки зрения уголовного права и нормативистской парадигмы в целом.

В соответствии с первой точкой зрения преступлений нет и не может быть без общества, желающего применять наказание и продуцирующего для этого законодательство с его системой исполнения наказания. Преступность, созданная таким образом, исполняет в обществе определенную социальную роль: обеспечивает дальнейшее существование уголовно-правовой системы; позволяет процветать индустрии, выпускающей средства безопасности; создает возможность благополучно существовать всем лицам, участвующим в «борьбе» с этим явлением. Между понятием преступности и поведением, определяемым в качестве преступного, предполагается переменная связь (наподобие социальной интеракции), обеспечивающая интерпретацию поступка и существование самого феномена его криминализации. Можно также сказать, что между конкретным содержанием понятия «преступность» и развитием морали в обществе существует определенная взаимосвязь и взаимозависимость, причем общество нуждается в преступности как «моторе» социальных изменений. Постоянно вуалируется то обстоятельство, что предметом изучения (и исследовательской проблемой) здесь является вовсе не преступность, а контроль за ней. И политика в области преступности в существенной мере является политикой контроля применения и/или неприменения уголовного права к различным явлениям в социуме. В соответствии с этой политикой социальный вред, причиняемый определенными поступками или деятельностью людей, дифференцируется с учетом разных характеристик по степени опасности для социума. Затем выбираются адресаты, определяются интенсивность контроля и средства, которыми уголовное право будет воздействовать на данное социальное зло.

Из данных рассуждений явствует, что преступность как бы генерируется системой дифференцированного государственного контроля (силами правоохранительных органов) и слагается из тех видов поведения и деятельности граждан, которые предварительно были определены как социально вредные. С этим трудно не согласиться. Сомнения, однако, вызывают попытки сторонников подобной точки зрения приписать государству полный волюнтаризм в деле стигматизации поведения и деятельности граждан, а также утверждение об исключительной рациональности общества, якобы создающего систему наказания с целью «наживы» за счет заключенных. Повторяем, сомнение вызывает лишь абсолютизмом данных положений, ибо все указанные моменты действительно присутствуют в той или иной степени в деятельности правоохранительных органов разных стран.

Обозначенные выше сомнения нашли отражение во второй точке зрения, суть которой состоит в следующем.

Далеко не любое поведение, получившее в праве название преступного, может считаться таковым. Преступление - это такое поведение или неисполнение чего-то, что (кодифицировано оно в праве или нет) находится в противоречии с ожиданиями, существующими в обществе. Собственно говоря, не существует ответа на вопрос, почему то или иное поведение вообще запрещается уголовным правом. Отклонение от норм права не обязательно имеет негативное социальное значение. Часто общество ожидает от людей «запрещенного поведения», и дешевле бывает, если оно случается. Здесь встает вопрос о несправедливости и аморальности права. Для свободного общества с плюрализмом ценностей большое значение имеет ответ на вопрос: «Отклонение от каких норм нужно считать преступлением?». Отклоняющееся поведение, ведущее к нарушению формальных норм, остается предметом рассмотрения в криминологии, даже если за такое поведение не грозит наказание в соответствии с уголовным кодексом. Из нарушения социальной нормы через его криминализацию можно сделать «преступление». И, наоборот, в силу той же власти давать оценки из «преступления» через декриминализацию деяния можно получить юридически иррелевантное девиантное поведение. Чтобы избежать этой опасности, законодателю при криминализации деяний следует ориентироваться на некий этический минимум и ограничиваться им. Этот этический минимум складывается из нравов и обычаев, существующих в обществе, ограничивается пространственно-временными рамками и способен к изменениям.

Поскольку нормы поведения зависят от системы культурных ценностей, то для любого девиантного поведения, в том числе и преступного, необходимо некоторое предварительное культурологическое пояснение до его стигматизации и/или криминализации. В связи с тем, что в обществе существует множество субкультур, то нет и не может быть консенсуса о криминализируемом поведении, хотя такой консенсус существует в отношении «классической» тяжкой преступности (убийство, разбойное нападение и т.д.). Здесь нельзя утверждать (вопреки мнению сторонников теории стигматизации), что криминализация девиантного поведения обусловлена только позицией власть имущих, поскольку убийство остается убийством, разбойное нападение - разбойным нападением, а воровство - воровством. Так что криминализация не обязательно ориентирована на клеймление низших слоев общества. На это указывает также тенденция навешивать «ярлыки» на такие поступки и деятельность высших слоев общества, как хозяйственные преступления, загрязнение окружающей среды, деликты, связанные с финансовой деятельностью, коррупция и т.д. Убийство, воровство и грабеж, насилие и изнасилование, мошенничество и измена в любой культуре всегда будут рассматриваться как преступления. Эти «классические» преступления являются константой. Можно предположить, что именно этот перечень деяний должен составить тот моральный минимум, который определяет границы законотворческой деятельности.

Как видим, при данном подходе отсутствует абсолютизация личной выгоды власть имущих, хотя вопрос о некотором произволе государства при стигматизации поступков и деятельности людей не снимается с повестки дня. Он действительно актуален для современного общества. Если опираться на понятийный аппарат, разработанный в рамках исследования, то можно сказать, что сторонники данного подхода предлагают криминализировать лишь первичные (атрибутивные) нормы, нарушения которых и составят весь корпус преступности. С этим можно согласиться при условии, что из поля зрения контролирующих инстанций не «выпадут» нарушения условных социально-адекватных норм, в отношении которых могли бы применяться меры не уголовного, а, скажем, административного наказания.

Третья точка зрения в процессном подходе по поводу определения преступности наиболее ярко выражена в исследовании представителей немецкой критической криминологии Г. Гесса и С. Шерера. Их понимание преступности базируется на конструировании понятия «преступность» в разных дискурсах. Составленные умозрительные конструкции в дальнейшем влияют на изменения представлений людей о данном явлении и формирование новых дискурсов и новых процессов генерации преступности в обществе.

По мнению Г. Гесса и С. Шерера, в обществе складывается несколько понятий преступности. Одно из них - уголовно-правовое определение преступности как суммы всех поступков, которые подпадают под нормативно установленное наказание. Наряду с ним имеется определение преступности с позиций морали: преступность - это сумма отклонений от норм, не охваченных позитивным правом. Криминология пытается выработать независимый взгляд на понятие, опираясь на сравнение существующих расхождений между позитивным правом и другими нормами общества, а также изучая социальные конфликты, из которых могут вырасти изменения в уже существующем праве. В связи со сказанным преступность следует рассматривать как символическое обобщающее средство социальной коммуникации, которое своим специфическим социальным смыслом создает ситуацию в обществе, направляет общественную коммуникацию по определенному пути и, в конечном счете, формирует саму реальность. В этом отношении преступность похожа на другие средства коммуникации, например на деньги, власть, любовь или истину. Она является как бы световым конусом прожектора, который падает на общественный ландшафт и освещает области социальной жизни и социальные действия в определенной перспективе. В свете такого прожектора могут быть осознаны разветвленные (и противоречивые) понятия и линии дискурсов.

Объяснение преступного явления лучше начинать с микроуровня - уровня индивидуального поступка, а затем уже переходить к макрофеномену (т.е. к преступности как сверхсуммативному социальному явлению). Таким образом, макросоциальное явление будет выводиться из микросоциального, т.е. из поступков индивидов, поскольку в обществе действуют не структуры, а индивиды (либо отдельно, либо вместе с другими), поступки которых обладают субъективным смыслом, переносимым и на поступки других людей. Вместе с тем, все социальные поступки совершаются в контексте общественных предпосылок, которые не всегда могут быть правильно поняты действующими индивидами, могут по-разному интерпретироваться и служить либо основой поступков, либо их фоном. Следовательно, в какой-то мере каждый индивид «переводит» макроструктуры в ситуацию, определяемую собственным образом - субъективно. Макросоциальные и микросоциальные явления взаимозависимы, они постоянно взаимодействуют, переплетаются и переходят друг в друга.

Преступность в обществе, в конечном счете, обусловлена противоречием, связанным с отношением «господство - подчинение». Это означает, что большое число преступлений можно объяснить неосознанной или опосредованной попыткой бунта индивидов против неравного распределения материальных благ и жизненных шансов или попыткой уничтожения такого «несправедливого» распределения. Было бы ошибкой не видеть этого, хотя возможно, что и другое противоречие - «индивид - общество» (Г. Зиммель) также играет детерминирующую роль при совершении преступлений. Два названные противоречия создают определенные риски для социального порядка, уменьшить которые призваны институты социального контроля (церковь, армия, психиатрия, институты воспитания, полиция, право). Из поступков, которые в праве были определены как опасные для социального порядка или как нарушающие правовые процедуры, и возникает уголовно-правовое понятие «преступность».

Однако стигматизация некоторых поступков в качестве «преступных» не дает объяснения самой этиологии рисков, поскольку клеймо «быть преступным» не проясняет картину, возможно, субъективного определения самих рисков. Объяснение определенной категории поступков в качестве «преступных» должно выводиться из «макро-микро-макро»-анализа: возникновение правовых норм как макрофеномена должно объясняться из предпосылок на макроуровне. Эти предпосылки воздействуют на индивидов, определяющих нормы, и влияют на индивидуальные поступки (микроуровень); процессы, происходящие на двух названных уровнях, будучи агрегированы, как раз и дают макрофеномен «правовые нормы». При таком конструировании уголовно-правовой статистики, отображающей отклонения от норм (т.е. статистики, описывающей макрофеномен «преступность»), происходит селективный отбор преступлений, входящих в статистическую совокупность. Производство селекции вытекает из закона случайности, действующего, однако, на основе использования ансамбля правил (sekond codecs), которые учитывают принадлежность к социальному слою, а также многие другие критерии определенного систематического искажения официально регистрируемых видов преступности. Речь, таким образом, идет о фильтрации, отсеве, выборе или селекции, которые существенно искажают истинную картину преступности в обществе, но используются, однако, при официальном представлении криминализированных деяний. Предпосылками продуцирования искаженной официальной статистики являются: сокрытие околоуголовной деятельности власть имущих; сосредоточение внимания полиции исключительно на уличной преступности; выборочный прием заявлений от населения; дистанцированная позиция населения по отношению к полиции, основанная на негативном опыте или изначальном недоверии к данному социальному институту; страх перед репрессиями со стороны преступника; маленький или, наоборот, слишком большой ущерб, причиненный в результате совершенного преступления (например, если ущерб все равно не может быть возмещен); незаявление деликтов, совершенных в ближайшем окружении (например, о насилии в семье); недобросовестная работа судов и т.д.

Наряду с правовым (формальным) определением понятия «преступность» существует неформальное понятие. Оно формируется на основе различных дискурсов, складывающихся в масс-медиа, повседневном общении людей, институтах контроля (в узком смысле), дебатах политиков и ученых. Названные дискурсы также образуются на основе селективного отбора информации. Так, например, в масс-медиа критериями отбора являются: политические интересы; индивидуальные предпочтения журналистов; модификация и цензура собранных данных, поступающих из официальных источников; соображения конкуренции (например, тираж и квота иллюстраций); организационные особенности медиа (например, зависимость от информации, поступающей из аппарата контроля, степень сенсационности сообщений и т.д.); потребность потребителя в сенсациях и развлечениях и др. Научный дискурс формируется с учетом таких критериев, как принадлежность криминологов к определенной парадигме, работа со вторичной конструкцией, собранной из противоречивых частей, личные предпочтения, различное определение целей и задач исследования и т.д.

Если обобщить представления Г. Гесса и С. Шерера о преступности, то можно сказать, что хотя преступность и является совокупностью отдельных преступлений, представления о преступности (или по терминологии авторов - «социальные и языковые конструкты»), складывающиеся в разных дискурсах, существенно размывают объем и содержание этой совокупности, что обусловлено разным пониманием значимости поступков, а также привходящими конъюнктурными моментами, возникающими в ходе нормальной жизнедеятельности людей.

Данная точка зрения находит в криминологическом сообществе как поддержку, так и критику. При этом основным аргументом критики является отсутствие конструктивных предложений по поводу решения насущных проблем социального контроля и уголовно-правовой политики. К сказанному можно добавить также следующее.

Само по себе стремление через определение собственного предмета изучения отстоять статус криминологии как самостоятельной социологической (а не правовой) науки должно приветствоваться. Однако в связи с этим уместно было бы задать хотя бы два вопроса касательно пользы подобного рода определений преступности для теории криминологии и девиантологии.

Что дает нам переход с узкой (правовой) субъективной точки зрения (как считают Г. Гесс и С. Шерер) на преступность к широким, но опять же субъективным точкам зрения в разных дискурсах, многообразие которых бесконечно? Субъективные мнения, соответственно рассуждениям самих авторов, всегда сопряжены с искажениями действительности, о чем свидетельствуют, например, разного рода мифы о преступности и преступниках, создаваемые обыденным сознанием, масс-медиа, политиками и т.д. Но если все эти измышления невозможно проверить на практике (поскольку не существует преступления per se), то не превратится ли криминология, а вместе с ней и девиантология, в некую псевдонауку, описывающую виртуальную реальность?

Необходимо ли при таком подходе и понятие «жертва преступления» также рассматривать как некий социальный и языковой конструкт, созданный умозрительно и различающийся в разных дискурсах, или оно имеет объективный референт в социальной действительности? Если мы признаем наличие пострадавших (убитых, изнасилованных, ограбленных, обманутых и т.д.), тогда мы должны также признать существование онтологического референта понятия «преступление» - деяния, объективно наносящего вред индивиду или обществу в целом. Другое дело, что далеко не все деяния, получающие в праве оценку социально опасных, на деле являются таковыми.

Если говорить о российском варианте развития процессного подхода, то здесь следует подчеркнуть, прежде всего, преемственность научных идей, идущих от классиков XIX века и развитие системного подхода в осмыслении криминологической проблематики. На наш взгляд, данные обстоятельства делают российскую криминологию, во-первых, более «социологичной» по сравнению с европейской, во-вторых, открывают перед ней широкие перспективы для синтеза научных представлений о негативных социальных явлениях. Рассмотрим современные представления сторонников российской социологической парадигмы о преступности.

Мы уже показали, что классики социологической школы выработали понятие преступности «как социального явления» (например, М.Н. Гернет). Более точно это сформулировал ?.Н. Полянский, определив «преступность как черту характера общества». Это определение получило широкое распространение среди российских криминологов-социологов. Разные авторы, следуя традиции криминологов-социологов, предлагали следующие уточнения понятия «преступность»: «не только совокупность общественно опасных деяний, а социальный процесс, подчиненный общим закономерностям развития социального явления» (А.Н. Трайнин, 1929 г.); «состояние общества, характеризующееся определенными противоречиями в развитии своих составных частей» (Л.И. Спиридонов, 1978 г.); «процесс совершаемости преступлений» (Б.Д. Овчинников, 1982 г.); «совокупность не отдельных преступлений, а средних величин, демонстрирующих... устойчивость при стабильности общественной системы» (Г.М. Резник, 1986 г.).

Главным тезисом всех этих рассуждений является утверждение, что преступность - это закономерное свойство (качество) общества воспроизводить (порождать) отдельные преступления (политические, корыстные, внутрисемейные, массовых коммуникаций и т.д.). Так, Д.А. Шестаков, один из последователей классиков, пишет: «Под преступностью следует понимать свойство общества воспроизводить множество опасных для человека деяний, поддающееся количественной интерпретации и предопределяющее введение уголовно-правовых запретов». Как указывает сам автор, данное определение получило в литературе как поддержку, так и критику за то, что «отсутствуют указания на свойства определяемого предмета и речь идет не о преступности, а о ее общих причинах». Соглашаясь с этой критикой, все-таки следует отметить, что данное определение содержит и позитивный момент, а именно: в нем автор попытался соединить нормативистский и социологический подходы, указав, что результатом процесса воспроизводства преступности обществом является некоторая совокупность, имеющая определенные количественные параметры, складывающиеся в результате нарушения норм, кодифицированных уголовным правом. Таким образом, «Преступность выражает то главное, что характеризует процесс воспроизводства преступлений, его внутреннюю, глубинную закономерность, представляющую собой частный случай более общей закономерности многовариантного, конфликтного поведения людей, объективно находящихся во взаимных противоречиях друг с другом». Можно предположить, что «многовариантное, конфликтное поведение людей» может быть отражено во всей совокупности девиаций, воспроизводимых обществом в процессе социальных взаимодействий.

Рассмотрение процесса воспроизводства преступности предполагает системный анализ общества в целом, поскольку «общество заключает в себе источники всех имеющих совершиться преступлений, потому что в нем заключаются условия, способствующие их развитию. Общество создает возможность совершения преступления. Преступник реализует эту возможность, он есть только орудие, проявление свойств и характеристик общества. Количество и качество преступлений (их виды) заданы организацией общества, преступность - необходимое следствие его организации». Чтобы понять социальную детерминацию преступности, считают сторонники структурно-функционального подхода, необходимо выявить взаимозависимость разных явлений, функциональную связь в рамках определенной социальной структуры. А это требует рассмотрения преступности «не как “продукта” (“следствия”) некоторых отдельно от преступности существующих причин, но как элемента системы с обратной связью, в которой посредством обратной связи осуществляется постоянное взаимодействие между функционально связанными факторами».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


«Интеллектуальная биография Т. Парсонса» как средство теоретического анализа
Психосоциальный портрет несовершеннолетней матери
Органическая концепция социальной эволюции Г. Спенсера и современность
Гендерные аспекты безработицы
Социология и метафизика в творчестве Достоевского
Вернуться к списку публикаций