2013-06-19 09:59:30
ГлавнаяСоциология — Социальные нормы и отклонения от них.



Социальные нормы и отклонения от них.


Формы индивидуальных нарушений социальных норм.

К общим формам индивидуальных отклонений в литературе принято относить: отклоняющееся поведение (девиацию), правонарушение, аморальное поведение, преступление. Кроме того, нарушения норм гражданского и административного права называют иногда деликтами или проступками. Термин деликт используется также для обозначения любого правонарушения, включая преступление.

Во избежание терминологической некорректности в рамках данной работы представляется целесообразным обозначить термином «деликт» отклонение от административно-правовой и гражданско-правовой нормы. Термин же «проступок» освободится для обозначения любых отклонений от нравственных норм, не охваченных правом. Данное замечание может показаться малозначимым, однако одной из задач построения понятийного аппарата является устранение синонимизации понятий.

Нами уже были рассмотрены проблемы, связанные с определением понятия «девиантное поведение». Выделение общих форм такого поведения и построение их классификации предполагают анализ еще одной очень важной проблемы. Традиционно ее суть формулируется в виде вопроса: почему одни нарушения получают жесткую стигму «преступление», а другие - мягкую и щадящую - «проступок»? Поиск ответа на этот вопрос предполагает рассмотрение отношения к данному вопросу представителей нормативистской и социологической парадигм - этих противостоящих направлений в криминологии и девиантологии.

Точка зрения представителей нормативистской парадигмы выражена в действующем праве. В соответствии с уголовно-правовой идеологией считается, что преступление - это наиболее опасное и вредное для общества деяние, это деяние, которое «плохо само по себе» (mala in se). А плохо оно потому, что нарушает важнейшие социальные нормы, без соблюдения которых социум либо начнет деградировать, либо просто не выживет. Свойство общественной опасности приписывается в нормативистской парадигме не только преступлению, но и лицу, его совершившему. В соответствии с идеологическим постулатом об «общественной опасности личности преступника» считается, что личность преступника качественно отличается от личности законопослушного гражданина. Логическим следствием такой идеологии является жесткая установка права на необходимость изоляции преступника от общества.

Представители социологической парадигмы в криминологии, чтобы снять абсолютизацию понятия «общественная опасность» и сохранить свой предмет изучения, предлагают рассматривать в качестве mala in se только крайние формы отклоняющегося поведения. Современными сторонниками этой парадигмы (например, представителями критической криминологии) термин «общественная опасность личности преступника» совсем не используется.

В контексте данной дискуссии интересно рассмотреть точку зрения Ю.Д. Блувштейна и А.В. Добрынина. По их мнению, постулат общественной опасности деяния имеет «в виду не просто то, что все преступления общественно опасны, но и то, что только преступления общественно опасны», поскольку «предикат “общественная опасность” не встречается за пределами уголовного закона», его нет даже в административном праве, которое теснее других видов права связано с Уголовным кодексом. Далее Блувштейн и Добрынин утверждают, что будто бы из постулата общественной опасности деяния «логически вытекает, что общественная опасность деяния возникает в момент его криминализации и исчезает в момент его декриминализации».

Совершенно непонятно, каким образом из обсуждаемого постулата может «логически вытекать» такое следствие. На наш взгляд, постулат «mala in se» лишь означает, что некоторые деяния (например, убийства, изнасилования, ограбления и т.п.) действительно объективно наносят вред социуму, безотносительно к чьим бы то ни было мнениям (если, конечно, правовая норма является социально-адекватной). Это хорошо видно из анализа последствий для общества насильственных преступлений и деятельности преступных образований. Не признавать этого - значит не видеть бесчисленных жертв преступлений, страданий и горя ни в чем не повинных людей. Другое дело, когда существующее право трактует принцип «mala in se» слишком расширительно, пытаясь распространить его чуть ли не на все противоправные деяния, придавая им статус крайне опасных для общества. Именно такое право превращается в догматичный и циничный механизм поддержания ничем не оправданного системного насилия и агрессии в отношении членов социума и попрания здравого смысла. Короче говоря, правы сторонники социологической парадигмы, призывающие относить признак «общественная опасность преступления» к крайним формам девиантного поведения - нарушениям первичных (атрибутивных) социальных норм.

Что касается общественной опасности личности преступника, то, по мнению Блувштейна и Добрынина, «о личности преступника можно говорить тогда, когда налицо обвинительный приговор». Однако если под опасностью понимать угрозу наступления опасных для общества последствий, то получается, что эта опасность должна существовать еще до совершения преступления, ведь и опасность - это всегда потенциальная возможность, а не воплотившаяся реальность. Отсюда следует, что общественная опасность личности тоже должна существовать до совершения преступления, что, конечно же, абсурдно. Именно поэтому право, исходящее из постулата об «общественной опасности личности преступника», непременно будет попадать в ситуацию абсурда, пытаясь расклассифицировать людей на общественно «опасных» и «неопасных».

В целом соглашаясь с данными рассуждениями, все же следует отметить, что если обсуждаемый постулат не абсолютизировать, то в нем можно усмотреть и нечто рациональное. Дело в том, что признак общественной опасности личности преступника распространяется далеко не на всех преступников, как утверждают авторы, а лишь на рецидивистов, совершивших ряд однотипных преступлений. Вряд ли приходится сомневаться, что кто-то из здравомыслящих людей не будет опасаться такого человека, даже если он пока не причинил им никакого вреда. Почему же право не может занимать здравомыслящую позицию?! Стало быть, постулат «общественной опасности личности преступника» становится идеологически вредным и логически абсурдным только при его неоправданно расширительной трактовке.

Общественная опасность преступления или, иначе - общественно опасные последствия преступления (если оно связано с нарушением первичных норм), не возникают в момент криминализации деяния, а существуют в реальности. Они лишь отображаются в сознании законодателя, который дает им соответствующую оценку.

По сути дела, именно расхождения в оценках значимости тех или иных деяний лежат в основе возникновения различных криминологических парадигм и всех дискуссий в криминологии и девиантологии. Свидетельство тому - признание многими современными криминологами существования, например, положительных отклонений, а также скептическое отношение большинства граждан не только к дееспособности права, но и к правовому нормотворчеству.

Наличие положительных отклонений - результат кодификации правом социально-неадекватных норм, которые неверно отображают отношение данного типа поведения и/или деятельности к общественному благу. Примером здесь может служить установление государством слишком высоких налогов, что приводит к сокрытию гражданами своих доходов. В условиях развала экономики, тотальной коррумпированности чиновников и грабительской налоговой политики утаивание доходов становится единственно возможным способом поведения, позволяющим людям и обществу выжить.

На расхождение в оценках социальных явлений указывает также отсутствие в некоторых случаях юридических законов, запрещающих поступки или деятельность, опасные с точки зрения общественного мнения. Здесь речь, прежде всего, идет о запрете деятельности политических и религиозных организаций, проповедующих тоталитарную идеологию, пагубные последствия которой большинству людей хорошо известны. Сюда же можно отнести и развязывание локальных войн, которые находят оправдание с официально-правовой точки зрения, но осуждаются общественным мнением. Тоталитарная идеология и развязывание войн в наше время по своим последствиям для общества являются крайне опасными и вредными явлениями. Данный факт не зависит от чьей-либо оценки, в том числе и оценки законодателя.

Как видим, расхождение социальной и юридической оценок социально значимых деяний порождает совершенно определенные последствия для социума и требует отдельного анализа. Остановимся на этом вопросе более подробно.

Все, что происходит в обществе и может быть выделено из общей взаимосвязи явлений в качестве некоторой относительно самостоятельной единицы - действия, события, деяния - можно назвать социальным явлением. Когда это явление становится объектом внимания людей, получает соответствующую оценку, включается в состав циркулирующей социальной информации и становится предметом социального реагирования, то оно переходит в новое качество - становится социальным фактом. Это социальное явление само по себе, вне зависимости от какой бы то ни было точки зрения, в том числе и законодателя, может быть для социального целого или полезным, или вредным, или же нейтральным. Такое отношение явления к социальному целому называется социальной значимостью явления, которая отображается в оценках людей и фиксируется в нормативных предписаниях разной степени общности: от морали долженствования до морали субкультуры или малой группы. Понятно, что расхождения в оценках того или иного явления у представителей различных социальных групп могут быть существенными. Эти расхождения обусловлены разным опытом и, соответственно, разным определением жизненной ситуации. Скажем, в повседневной жизни можно выделить три позиции или три группы людей, которые определяют ситуацию, давая оценки совершаемым поступкам или деятельности: те, кто непосредственно продуцирует ситуацию (действие, деятельность) и считает, что поступает конформно или «приемлемо» (например, многие преступники, особенно в области экономики, не видят ничего преступного в своих действиях); те, кто считает ситуацию неординарной, не обычной, но допустимой (например, большинство людей с пониманием относятся к ведению в фирмах двойной бухгалтерии); те, кто считает ситуацию криминальной. Разные определения ситуации и их оценки могут в какой-то части пересекаться между собой, создавая возможность для формирования в обществе толерантности, интервала действия норм, установления меры наказания и разработки мероприятий контролирующими инстанциями.

Итак, аналогично тому, как понятие социального факта формируется через отображение и оценку социального явления рядовыми членами общества (непосредственных акторов социального взаимодействия), так и в правовом сознании происходит формирование юридического факта через отображение социального явления субъектами права и его оценку сквозь призму правовых предписаний, устанавливающих определенные правоотношения. Разница лишь в том, что законодатель дает (старается, должен) оценку не единичной ситуации, которая включает в себя кроме самого действия еще и обстоятельства, сопутствующие протеканию взаимодействия, а отношению явления к общественному благу.

Оценка значимости социального явления для общественного блага как в совокупном общественном мнении, так и в праве может быть адекватной или неадекватной (это будет выяснено позже на практике). Здесь возможны следующие варианты.

Вариант 1. Социальная значимость деяния отображена и оценена правильно в совокупном общественном мнении и праве. Морально-правовые нормы, в которых фиксируются эти оценки, соответственно будут социально-адекватными, а все нарушения этих норм будут квалифицироваться большинством членов общества как негативные отклонения. Следующим этапом является поиск мер пресечения, которые также проходят стадию оценивания и закрепления (или отторжения, неприятия) в сознании законодателя и общественном мнении. Если на этом этапе точка зрения законодателя будет существенно расходиться с общественным мнением, то следует ожидать возникновения самосуда (если в общественном мнении сложилось точка зрения о необходимости более жестких мер наказания в отношении нарушителей данной нормы) или укрывательства виновного (если наказание, предусмотренное законом, в общественном мнении оценивается как слишком суровое). И.Л. Честнов по этому поводу замечает: «Успех любой правовой инновации зависит от того, насколько она (инновация) отвечает ожиданиям широких масс населения. Правовая инновация, как и любая политическая акция, конечно, должна ориентироваться на население: будет ли она принята народом или нет. Можно, конечно, заставить население выполнять какую-то правовую (точнее - законодательную) обязанность насильственно. Но долго это продолжаться не может».

Вариант 2. Социальная значимость деяния отображена и оценена адекватно в совокупном общественном мнении, но неадекватно в праве. Как уже говорилось, неадекватные оценки законодателя выявляются при кодификации социально-неадекватных норм, а также при определении слишком суровых или слишком мягких мер наказания в отношении нарушителей этих норм. При этом официальные инстанции неизбежно сталкиваются с массовым несоблюдением установленных предписаний, ибо «навязанные нормы ассоциируются в сознании индивидов с внешним врагом, вызывающим ненависть, враждебность, тогда как «свои» нормы стимулируют добровольное подчинение их предписаниям, солидарность, отсутствие насилия». Например, запрет на ввоз в Советский Союз импортных вещей и торговлю ими породил фарцовщиков и подпольное производство суррогатов импортных вещей.

Но откуда берется расхождение оценок совокупного общественного мнения и законодателя, если само право является, как говорится, формой общественного сознания? Дело в том, что в праве выражены взгляды не всего общества, а лишь его части. Право является нормативно-предписательной проекцией официально принятых государством и пропагандируемых им мировоззренческих, идеологических, социокультурных стереотипов мышления - это идеалы и установки господствующей элиты, а в условиях демократического правления - это взгляды и установки передовой части общества (в идеале). Как же получается, что право, будучи выразителем взглядов идейно-передовой части общества, отображает и оценивает явление неверно, а широкое общественное сознание, не будучи носителем передовых взглядов, делает это правильно? Ранее мы уже рассмотрели причины ошибок в оценках правового сознания, переходящих в предписания права и обусловливающих его социальную неадекватность. Здесь стоит лишь сказать, что поскольку большинство членов социума не являются носителями «передовых» взглядов и не претендуют на теоретические изыскания в области социального устройства, а просто ежедневно проживают свою жизнь в существующих социальных условиях, то им не свойственны ошибки теоретического и философского характера. Уместно также вспомнить высказывание Аристотеля. Государство, полагал Аристотель, это как дом, построенный для всех граждан, дом, кирпичами которого являются законы, а «дом знает не только тот, кто его построил, но о нем еще лучше будет судить тот, кто им пользуется... точно так же руль лучше знает кормчий, чем мастер, сделавший руль, и о пиршестве гость будет судить правильнее, нежели повар». Стало быть, масса народа, сообразующая свою жизнь с законами данного государства, будет судить о качестве этих законов точнее, нежели профессионал-законодатель. Именно этим объясняется, очевидно, введение в состав суда непрофессионалов (присяжных заседателей, шеффенов, народных заседателей). Именно поэтому, как показал один из недавно проведенных социологических опросов, подавляющее большинство россиян (58,5%) уверены, что если закон противоречит здравому смыслу, то следует слушаться здравого смысла». Как справедливо отмечает И.Л. Честнов, «именно за массами (широкими слоями населения) последнее слово в решении того, станет ли обычай, закон, прецедент фактической нормой, реально осуществляемой в массовом поведении, или останется на бумаге. Принятие закона и даже его исполнение органами государственной власти еще не означает, что этот акт стал “живым” правом». «Одно дело, когда социальная система генерирует достаточное и необходимое количество “разрешительных” властных акций, обеспечивающих необходимый социальный и духовный простор для полноценной, продуктивной творческой жизни. И другое дело, когда она накладывает избыточные ограничения на индивидуальную свободу. В первом случае ее действия могут рассматриваться как благо для личности, во втором - справедливо оцениваются как социальное зло, негативно сказывающееся на всех сторонах индивидуальной жизнедеятельности».

Вариант 3. Социальная значимость поведения (деятельности) отображена и оценена неадекватно в общественном мнении, но верно в праве. Такая ситуация возникает каждый раз, когда государство берет на себя функцию изменения социальных норм (и, следовательно, социальных отношений) в соответствии с опытом более развитых стран. В такой ситуации изменения социальных отношений сверху всегда возрастает уровень преступности и других проявлений девиантного поведения. Чтобы лучше разобраться в сути явления, рассмотрим хотя бы два примера.

1). Как пишет X. Шнайдер, в сельских областях Нигерии, вопреки уголовному запрету детоубийства, введенного властями, жители (подчиняясь традиции) еще долго избавлялись от родившихся близнецов, запечатывая их в горшок. Кроме того, женщина, родившая близнецов, неофициально подвергалась остракизму. 2). В сознании большинства людей постсоветсткого общества некоторое время существовало мнение, что предпринимательская деятельность, разрешенная официальным правом, является чем-то несправедливым, вредным для общества, а все предприниматели оценивались как жадные и хитрые люди, норовящие обокрасть народ.

В первом случае, казалось бы, нарушается первичная (атрибутивная) норма запрета на убийство представителей своей микрообщины, которая должна была бы существовать еще до введения официального запрета на подобные деяния. Однако дело в том, что такое поведение связано с поверьем нигерийцев, согласно которому человеку свойственно рожать только одного ребенка, а рождение двух и более детенышей характерно для животных. То есть в данном случае законодатель введением запрета ломает представления и оценки людей, закрепленные в традициях и поддерживаемые за счет неформального контроля со стороны религиозной общины. А это не может не привести к сопротивлению в виде игнорирования официальных правовых предписаний.

Во втором случае отставание общественного мнения от передовых (в данном случае) взглядов законодателя связано главным образом с недостаточным образовательным уровнем широких слоев населения. Тоталитарный режим долгое время «вдалбливал» советским людям, что чуть ли не все беды общества происходят от частной собственности, свободы предпринимательства и эксплуататоров-капиталистов. Поэтому населению, выросшему под этим идеологическим прессингом, трудно было в одночасье изменить усвоенные взгляды. Здесь интересно проследить динамику ужесточения оценок населения. При советском режиме негативное отношение к лицам, пытавшимся заниматься предпринимательской деятельностью, было скорее презрительным и насмешливым. Вспомним хотя бы отношение к тем, кто пытался заниматься своего рода предпринимательством, выращивая цветы или овощи на своих участках и продавая их на рынке. Их называли барыгами и спекулянтами, осмеивали в литературе и фильмах, разбирали их личные дела на общих собраниях в трудовых коллективах. В перестроечной России идеологически воспитанное негативное отношение к таким людям приобрело характер сопротивления официальной норме и стало выливаться в порчу имущества, поджоги, воровство, уклонение от установления нормальных соседских отношений и т.д.

В этом связи интересны рассуждения А.Н. Олейника, который пишет: «... главное условие непрерывного воспроизводства общества и его устойчивого социально-экономического развития заключается в конгруэнтности неформальных норм, существующих на уровне повседневной жизни, и формальных норм, исполнения которых требует государство. Любые демократические или рыночные реформы, какими бы прогрессивными ни были их первоначальные цели, обречены на неудачу, если данное условие не выполняется». В качестве примеров он рассматривает такое явление как «институциональный импорт»: во многих регионах средневековой Европы римское право, являясь прогрессивным по своей сути, но не будучи обычным и традиционным, наталкивалось на активное неприятие и сопротивление; в Латинской Америке до сих пор не принимают новых форм маркетинга и организации торговли; в IX в. на Руси запретили язычество и насильственно провели обряд крещения.

Вариант 4. Социальная значимость поведения отображена и оценена ложно и в общественном сознании, и в праве. Примером такой неадекватной оценки является запрет на торговый оборот земли или выведение из такого оборота сельскохозяйственных угодий. Несмотря на мировой опыт, сознание российских граждан (впрочем, как и законодателей) не способно пока измениться и принять до конца свободные рыночные отношения, предполагающие, кроме всего прочего, частную собственность на землю.

Разумеется, в реальности процесс конфронтации оценок социальной значимости деяний протекает значительно сложнее и, можно сказать, трагичнее для социума, нежели это описано в предложенных вариантах. Он связан с политическими и экономическими интересами разных социальных групп, которые предпринимают все возможное (лоббирование, подкуп, шантаж, коррумпирование и заказные убийства чиновников, имеющих отношение к нормотворчеству), чтобы законодательно закрепить эти интересы в виде правовых предписаний. Так рождаются законы, противоречащие здравому смыслу, приносящие вред социуму, но поддерживаемые правящей элитой. Так одновременно рождаются и новые виды «преступлений», растет число тюремного населения, расширяется вмешательство права в естественный ход развития общества, формируется неадекватная правовая политика.

Изложенный материал дает основания для некоторого изменения состава и порядка понятий, отображающих формы индивидуальных отклонений от социальных норм. Теперь сюда войдут следующие понятия: «девиация», «негативное отклонение», «позитивное отклонение», «правонарушение», «моральный проступок», «преступление» и «деликт». Порядок их логической субординации можно представить в виде классификации (схема 2).


Классификация форм индивидуальных отклонений от социальных норм.

Схема 2. Классификация форм индивидуальных отклонений от социальных норм.


Из схемы 3 следует, что все понятия предыдущего уровня выступают по отношению к понятиям последующего уровня (при рассмотрении сверху вниз) как абстрактное понятие к конкретному или как общее к частному, или как род к виду (в логическом смысле), или как более широкое по объему понятие к менее широкому.

В завершение необходимо зафиксировать соответствующие определения понятий, отображающих формы индивидуальных отклонений от социальных норм.

Девиация - это любое нарушение какой-либо моральной или правовой нормы.

Негативное отклонение - это акт нарушения какой-либо социально-адекватной нормы (моральной или правовой). Такие отклонения наносят вред отдельным людям или обществу в целом, поэтому воспринимаются не просто как рядовое отклонение (аномалия), а как патология, подлежащая пресечению в ходе реализации специальных мероприятий.

Позитивное отклонение - это акт нарушения какой-либо социально-неадекватной нормы (моральной или правовой). Такие отклонения не только не вредят обществу, а, напротив, полезны ему в плане дальнейшего прогрессивного развития, поскольку они размывают, разрушают ошибочные или устаревшие нормы, являя собой источник спонтанно идущего социального творчества. Криминализация позитивных отклонений - лишь следствие несовершенства существующей правовой системы, ее социальной неадекватности.

Правонарушение - это отклонение, нарушающее какую-либо правовую норму.

Моральный проступок - это отклонение, нарушающее ту или иную неофициальную норму, т.е. норму, которая не нашла правового оформления, а ее соблюдение обеспечивается лишь авторитетом общественного мнения.

Преступление — это отклонение, нарушающее какую-либо норму уголовного закона. Отдельные виды преступлений представлены в соответствующих статьях Уголовного кодекса.

Деликт - это отклонение, нарушающее какую-либо норму иного (кроме уголовного) вида права - гражданского, административного, торгового, семейного и т.д.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


На каком этапе социализации человек способен воспринимать повседневность
Мужчины и женщины - стереотипы в современном обществе
«Интеллектуальная биография Т. Парсонса» как средство теоретического анализа
Гендер как инструмент политологического анализа
Актуализация концепции социальной эволюции Г. Спенсера в современных условиях.
Вернуться к списку публикаций