2013-06-17 19:07:06
ГлавнаяСоциология — Предпосылки становления российской социологии семьи



Предпосылки становления российской социологии семьи


Первые годы советской власти.

После прихода к власти большевиков развитие социологии в России шло под знаменем «борьбы за исторический материализм». Сторонники марксизма, бывшего до Октября 1917 г. одним из направлений социальной мысли, разрабатываемых российской наукой, стали последовательно реализовывать один из тезисов Маркса о Фейербахе и активно преобразовывали не только жизнь общества, но и пространство общественных наук. Если в первое время после революции экспансия марксизма в социологию носила организационно-дисциплинарный характер, что позволяло ряду уже известных социологов находить свое место в обновляющихся структурах науки и образования, то, начиная уже с весны 1918 года задача организационной перестройки отступила перед более неотложной. «Необходимо было осуществить коренную идейную перестройку..., поставить обществоведческие исследования на базу марксистской теории». Характер этой «перестройки», ее жертвы и победители в настоящее время достаточно хорошо известны. Отмеченные ранее «заделы», наработки русской дореволюционной социологии не получили в советское время сколько-нибудь заметного развития. Преувеличением была бы и высокая оценка достижений марксистски ориентированной социологии 20-30-х гг.: проблемы семьи и брака не входили в круг основных интересов как классиков марксизма, так и их продолжателей в России.

Если обратиться к отечественной литературе двух послереволюционных десятилетий, посвященной вопросам семьи и брака, то достаточно отчетливо выступают несколько линий разработки указанной проблематики.

Первая из них представляет собой ряд работ как популярных (Адольф В.А. и др.; Ковалев К.Н.; Сосновский Л. и др.), так и научных, либо претендующих на научность (Выстрянский В.; Вольфсон С.Я.; Лифшиц Я.И.и др.), построенных, как правило, по одной и той же схеме, подмеченной П. Сорокиным в рецензии на книгу З. Лилиной «От коммунистической семьи к коммунистическому обществу» (Пг., 1920). Указанная схема представляет собой попытку изложения основных этапов развития общественных форм человечества от первобытности до диктатуры пролетариата и коммунистического общества. Каждая эпоха при этом характеризуется с разных точек зрения: описываются и способы добывания средств к существованию, и техника, и психология, и семейные отношения - при этом главной причиной изменения указанных характеристик выступает, конечно, экономика.

Естественно, что детальность и уровень проработки указанной схемы у разных авторов оказываются различными. В качестве одного из крайних вариантов можно указать статью В. Адольфа, излагающего свои мысли с такой подкупающей прямотой (отдающей если не патриархатом, то уж мизогинией - наверняка), что можно поверить в развитое сознание и нравственность у диких гусей: «Между супругами отсутствуют ссоры, они ухаживают друг за другом и, расставшись, сходятся вновь. Но в случае гибели самца и его исчезновения, самка издает призывные звуки, на которые является один из тоскующих холостяков и принимается вдовой с распростертыми объятьями, самка отдается другому, не обнаруживая горечи от потери супруга; самец же переносит потерю с грустью, так как ему трудно отыскать себе самку, а привыкши к семейной жизни, трудно от нее отвыкать и вести холостой образ жизни».

Другая, более академичная линия разработки семейно-брачной проблематики была «проростком» дореволюционной социологии и называлась «марксистской генеономией». Последняя определялось как «основной отдел генетической социологии, изучающий совокупность социологических явлений, косвенно или непосредственно соприкасающихся с воспроизводством людей». Концептуальная и терминологическая основа генеономии (термин впервые введен Геккелем) «принадлежит немецкому социологу, находящемуся под двойным влиянием позитивизма О. Конта и марксизма, - Ф. Мюллеру-Лиэру». В России рассматриваемого периода генеономию разрабатывал С.З. Каценбоген. Следует заметить, что в традициях генетической социологии основными спорными вопросами генеономии были: «...1) Гипотеза беспорядочных половых отношений; 2) Гипотеза группового брака; 3) Экзогамия; 4) Матриархат; 5) Возрастнополовые классы и группы; 6) Тотемизм. Все остальные вопросы о различных промежуточных формах брака и т.п. так или иначе связаны с одной из перечисленных основных спорных гипотез».

Единственная за рассматриваемый период книга, прямо озаглавленная «Социология брака и семьи» - работа С.Я. Вольфсона, в которой автор, вслед за С.З. Каценбогеном развивает «марксистскую генеономию», используя обширный этнографический, статистический, социологический материал и достаточно профессионально анализируя его.

Нельзя, однако, сказать, что этот труд Вольфсона стал этапным в развитии социологии семьи в Советской России, ибо оказался он довольно незатейливым развитием некоторых положений Г. Кунова и К. Каутского и слегка расширенным и дополненным изложением работ Ф. Мюллер-Лиэра. Тем не менее, многие отечественные историки социологии, рассматривая период 20-30-х гг., неизменно упоминают (видимо, из-за подходящего названия) книгу Вольфсона как пример разработки проблем семьи и брака в советской социологии этого периода и др.

Еще одна линия анализа семейно-брачной проблематики в 20- 30-е гг. тесно связана с теоретико-идеологическим обеспечением практической деятельности партии, пришедшей к власти в 1917 г. Речь идет об освоении наследия классиков марксизма, программных заявлениях и реакции теоретиков РКП(б) на реальные последствия разрушения старых и проблемы формирования новых семейно-брачных отношений и моральных принципов. Основной посылкой, выдвинутой еще в «Коммунистическом манифесте» и развитой в других работах, было резко отрицательное отношение классиков марксизма к семье, основанной на частной собственности, наследовании и домашнем воспитании. (Подробнее см.: Рязанов Д.Б. «Взгляды Маркса и Энгельса на брак и семью.», 1927.) В такой семье виделся наиболее консервативный оплот старого режима и предполагалось, что с разрушением старого общества уничтожение экономических основ буржуазной семьи едва ли не автоматически приведет к появлению «ростков» новой практики взаимоотношений полов и поколений.

Что будет с браком в новом обществе? Ответ был ясен многим: «...Важнейшим следствием той революции, которую социализм несет брачно-семейной организации, - брак не будет иметь больше своим обязательным следствием возникновение семьи». С семьей же дело виделось так: «Функции взращивания и воспитания детей, равно и обеспечения инвалидов и престарелых, из семейных станут социальными... Семейные функции окажутся атрофированными. Из семьи будет вылущено ее социальное содержание. Она отомрет...».

Возвышение роли общественного воспитания и обобществление быта рассматривались в период становления советской власти как едва ли не главные моменты социалистических преобразований семьи.

Новые формы «взращивания и воспитания детей» исходили из стремления освободить женщин «...от наиболее тяжелых сторон семейного рабства... Если в индивидуальной семье одна мать воспитывает 3-6 своих детей, то при общественном воспитании одна женщина в среднем будет воспитывать 5-10 чужих детей, а может быть и больше. Но эта работа будет равномерно ложиться на все общество, а не будет обрушиваться всей тяжестью на матерей, которые одни вынуждены нести на себе все труды и страдания за воспитание и продолжение рода».

Вопрос об отмирании семьи (по аналогии с отмиранием государства) при переходе к новому, коммунистическому обществу многим казался решенным, поэтому обсуждению подлежали «частные» моменты процесса отмирания: темпы, формы, условия и т.д. Так, Е.А. Преображенский считал, что при наличии общественного воспитания детей форма брака «внутри рабочего класса» вообще не может влиять на успехи или неудачи в борьбе пролетариата за коммунизм, а социальная проблема может возникнуть лишь в плане здоровья, «физического сохранения и укрепления расы», потому ответы и решения здесь должна давать медицина, а не коммунистическая программа.

Достаточно авторитетной в 20-е гг. была идея К. Каутского о том, что с ликвидацией товарного производства исчезнет и семья, которую скрепляют не только узы любви, но и родительские чувства. Поддерживая тезис о сужении семьи до парной (брачной или внебрачной) ячейки, состоящей из мужа и жены, К. Каутский утверждал, что родительские и ответные детские чувства должны исчезнуть, когда заботы о воспитании детей возьмет на себя общество.

Некоторую ущербность семьи в деле осуществления рабочим классом своих исторических задач ощущал Л. Троцкий. Он сетовал на то, что в области политики и экономики рабочий класс действует как целое, а вот в области быта он раздроблен на «клеточки семей». Утверждая, что в области семьи (и быта вообще), как и в области старых хозяйственных форм, есть свой период распада, Троцкий замечал, что в первой области этот период приходит с опозданием и длится дольше, тяжелее и болезненнее. Путь же к новой семье по Троцкому двойной: «...а) культурное воспитание класса и личности и б) материальное обогащение класса, организованного в государство». И хотя кормить, обшивать, стирать, воспитывать должно, по мнению Троцкого, общество (государство), инициатива им отдается «вниз», создателям показательных общежитий: «Для плановой инициативы сверху вопрос еще не созрел - ни со стороны материальных ресурсов, ни со стороны подготовленности самого пролетариата».

Но существовали и более оптимистичные взгляды на судьбу семьи в коммунистическом обществе. В 1918 г. А.М. Коллонтай высказалась о перспективах развития семьи. Утверждая, что семья при коммунизме сохранится, Коллонтай подробно обсуждает вероятные ее изменения, касающиеся отмирания основных функций - бытовой и воспитательной - и делегирования этих функций обществу. По мнению Александры Михайловны, в результате указанных прогрессивных изменений возникнет новая семья как форма общения мужчины и женщины, равноправных членов коммунистического общества, связанных взаимной любовью и товариществом. Взамен брачно-семейных «скреп» родства должны будут вырасти новые «скрепы» сознания коллективной ответственности, веры в коллектив как высшее моральное законодательное начало.

А.М. Коллонтай была уверена, что любовь «...вовсе не есть дело «приватное», дело двух любящих сердец». Она выводила общественное значение любви отнюдь не из того, что любовь кладет начало материнству, а, значит, и семье, но из присущей любви функции укреплять классовую солидарность, пусть не непосредственно, а в качестве источника других филиационных чувствований: «...чуткости, сочувствия, отзывчивости, способности любить не в узко половом, а в широком значении этого слова».

Говоря о пробуждении женского сознания и самосознания, Коллонтай критиковала традиционную потребительскую половую мораль, осуждая, с одной стороны, «бескрылый Эрос», опирающийся на зависимость женщины от мужчины, с другой - отрицая «отживающий идеал всепоглощающей и всеисключающей» буржуазной супружеской семьи, отгораживающей человека от общества, замыкающей его (ее) мир границами семейного очага.

Сходные ожидания высказывал и А.В. Луначарский, полагавший, что при коммунистическом строе обществу будут безразличны формы любовных отношений между полами, а дети будут обеспечены самим обществом. В течение же всего переходного периода должна, по его мнению, существовать лишенная своих буржуазных черт (командования мужчины и погребения женщин под бременем домашнего хозяйства) парная семья - длительный союз во имя совместного строительства жизни, рождения и воспитания детей.

Дополнительный стимул к обсуждению не столько теории, сколько практики семейно-брачных отношений давала сама жизнь. В условиях послереволюционной экономической разрухи, культурной отсталости населения, неустойчивости быта отчетливо выступали признаки психологической дезориентации, проявлялась тенденция к примитивизации моральных норм, связанных с отношениями между полами. По признанию вождя революции, «значительная часть молодежи» усердно занималась «ревизией буржуазной морали» в вопросах пола и искренне считала свою позицию революционной.

В 20-х - начале 30-х гг. на страницах комсомольской прессы развернулась широкая дискуссия по вопросам половой морали и практики. Основные этапы этой дискуссии и высказанные в ходе ее точки зрения изложены и проанализированы достаточно подробно (См.: Роговин В.З.; Голод С.И.). Представим кратко полярные точки зрения, между которыми поместился весь спектр суждений, высказанных по теме дискуссии.

Одна позиция принадлежит известному педологу и психологу А.Б. Залкинду, который писал, что половая жизнь допустима «лишь в том ее содержании, которое способствует росту коллективистских чувств, классовой организованности, производственно-творческой боевой готовности, остроте познания». Регулироваться отношения между полами у представителей пролетарской молодежи должны, по Залкинду, двенадцатью «заповедями», предписывающими возраст и условия вступления в сексуальные отношения, их частоту, характеристики и количество «половых объектов» и т.д. Эти идеи перекликались с позицией теоретиков «организованного упрощения культуры», по мнению которых человечество, достигнув «сверхколлективизма», должно превратиться в «невиданный социальный автомат..., не знающий ничего интимного и лирического». Диаметрально противоположную точку зрения высказывала А.М. Коллонтай, считавшая, что пролетариат может признавать моральными лишь отношения полов, основанные на индивидуальной любовной страсти и сопряженные с духовной общностью. При этом отмечалось, что форма любовных отношений: длительный союз (в т. ч. и оформленный юридически) или «быстротечный брак» - не имеет значения.

Заметим, что хотя эти споры были по форме теоретическими, они отражали реальную жизнь, по-своему запечатлевали особенности исторической эпохи.

Важным источником сведений о реальном поведении, нравах, установках людей того времени могут служить массовые опросы по проблемам отношений между полами, впервые в мировой истории проведенные в таких масштабах в разных регионах и социальных слоях (Бараш М.С.; Гельман И.; Голосовкер С.Я.; Гуревич З.А., Гроссер Ф.И.; Ласс Д.И.). Несмотря на ряд недостатков этих исследований (не вполне корректное установление эмпирических зависимостей, отсутствие связи с теоретическими посылками и с конкретно-историческим контекстом), они более точно отражали реальное положение дел, чем выступления партийных теоретиков и функционеров, письма читателей, и свидетельствовали, скорее, о разрушении традиционных норм и ценностей межполового общения, чем о становлении новых.

Еще один ряд проблем, не относящихся прямо к социологии семьи, но затрагивающих смежные темы, разрабатывался в 20-30- е гг. педологами, психологами и педагогами. Речь в основном шла о проблемах психического развития ребенка в конкретной социальной среде: в семье, в детских игровых группах и т.п.

Однако развитие идеологии и практики тоталитаризма в Советской России набирало обороты. Спор между позитивистами и диалектиками закончился сначала поражением богдановско-бухаринской линии «научного марксизма», а затем и деборинской группы. И хотя «...официально...социология никогда не запрещалась...», все-таки «...в 1936 г. было еще раз отмечено, что подлинно научной социологией является исторический материализм». Таким образом, новая «марксистско-ленинская наука» конституировалась, по меткому выражению Р. Альберга, в качестве инструментализированной диалектической концепции теории-практики.

Применительно к рассматриваемой проблематике ярким примером принципов и логики такого сочетания теории и практики может служить программная статья наркомюста Н. Крыленко «Социализм и семья», в которой автор ищет в «высказываниях основоположников марксизма-ленинизма» ответ на вопросы: 1) о прошлом и настоящем семьи; 2) о принципах регулирования «поведения трудящихся в семье, браке, личном быту, в области социалистической морали»; 3) о принципах социалистического права, долженствующих регулировать «брачные семейные отношения».

В ответе на первый вопрос Крыленко конспективно излагает известную работу Энгельса, завершая пересказ таким пассажем: «Вместо экономического расчета регулирующим фактором брака как совместного сожительства в среде угнетенных классов явилась индивидуальная половая любовь. У обеих сторон отсутствовала какая бы то ни было собственность, для сохранения и передачи которой по наследству была создана юридическая фикция моногамии мужчин».

От ответа на второй, им же сформулированный вопрос Крыленко уклонился, изложив вместо принципов регулирования поведения трудящихся в семейно-брачной сфере краткий список «гигантских работ», которые должен проделать пролетариат, свергнув капиталистический строй: «...а) разрушить все старые оковы, юридические и морально-бытовые, характеризовавшие прежнюю семью; б) создать новые материальные условия быта, которые целиком освободили бы людей от гнета прежних экономических условий, от необходимости вносить в вопросы личных отношений экономические расчеты...; в) построить на этой базе новые социалистические отношения между трудящимися». Здесь же Крыленко отмечает, что в современную эпоху экономическая необходимость в семье как социально-хозяйственной ячейке преходяща, существует до тех пор, пока не исчезнет мелкое домашнее хозяйство, и государство не будет в состоянии взять на себя полностью содержание и воспитание детей.

Обращаясь к принципам социалистического права в семейно-брачной сфере, Крыленко выделяет три категории норм: 1) нормы, устанавливающие и охраняющие экономическое и юридическое равноправие полов. «Задача этих норм - довести до конца уже проделанную нами в основном «разрушительную работу» (Ленин), не только в области разрушения старых, подлых, отвратительных законов, но и в области свойственных буржуазной эпохе подлых и отвратительных воззрений на брак и семью»; 2) нормы, вытекающие из признания экономической необходимости семьи в эпоху социализма, «...охраняющие юридически оформленную семью и предоставляющие супругам при зарегистрированном браке большую легкость в защите своих прав перед судом по сравнению с незарегистрированным браком»; 3) правовые нормы, «...задача коих - борьба с факторами, разлагающими семью». (Эта совокупность норм автором не детализирована вовсе, приведены лишь общие декларации о необходимости честным, добрым, благородным и т.д.).

К концу рассматриваемого периода социальные науки стали ориентироваться на соответствующую «политически верную линию», а их реальный эмпирический предмет утратил свое когнитивное и познавательно-критическое значение. Видимо, верным следует считать предположение: «...что острота дискуссий по проблемам исторического материализма, в ходе которых произошло искусственное сужение сферы социологии, не давала возможности развития дискуссий по проблемам отраслевых социологий...».

Все это, естественно, отразилось на трактовке социальных проблем семейно-брачных отношений. Всем сестрам раздали по серьгам: оказалось, что «подлые фашистские наймиты Троцкий, Бухарин, Крыленко и их приспешники» обливали грязью семью в СССР, распространяя контрреволюционную «теорию» отмирания семьи и беспорядочного полового сожительства в СССР, что Коллонтай и Луначарский делали «политически ошибочные и вредные» утверждения, что при социализме семья отмирает, а «агенты фашизма, предатели Родины - подлая банда Косарева - распространяла «теорийку» независимости быта, семьи от политики...». С.Я. Вольфсон в дополненном, исправленном и переименованном издании «Социологии брака и семьи» каялся, что ранее оплошно «защищал антимарксистскую точку зрения отмирания семьи в социалистическом обществе».

Основным трудом, определившим на долгие годы способ теоретических рассуждений и характер изложения вопросов социологии семьи и брака в Советской России, провозглашается работа Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

Теория эволюции социальных институтов первобытности, разработанная Л. Морганом в 60-70-е годы XIX в. в основных чертах воспроизведенная Ф. Энгельсом окончательно канонизировалась. К этому добавилась догматизация отрывочных цитат из трудов классиков марксизма, из частных их писем или даже набросков к ним. В результате на долгие годы укоренилась жесткая схема: промискуитет → групповой брак (с двумя сменяющимися формами семьи - кровнородственной и пуналуальной) → материнский род (парная семья) → отцовский род (патриархальная семья, появившаяся на стадии классообразования). «Утверждение такой схемы... сделало невозможным продолжение серьезных исследований в области первобытной истории, так как фактический материал по архаическим обществам нисколько не вписывался в данную схему...».

Исходя из изложенного, период 20-х - середины 30-х гг. можно обозначить как время становления в качестве единственно верного такого понимания семейно-брачных отношений, которое соответствовало духу и букве раздела «О диалектическом и историческом материализме» «Краткого курса истории ВКП(б)». Общественная и моральная дезорганизация общества в начале этого периода стимулировала обсуждение проблем семьи, брака, межполовых отношений с различных, но остающихся в рамках методологии марксизма, точек зрения. Тем не менее, марксистская социология 20-х годов содержала и развивала комплекс общих концептуальных установок, а не набор готовых решений тех или иных проблем. В публикациях этого времени можно встретить значительное разнообразие подходов. Существовала творческая атмосфера, унаследованная, отчасти, от дореволюционной эпохи. Однако к концу периода все так или иначе сложившиеся представления были вытеснены идеей о смене буржуазной формы моногамии на советскую, социалистическую (естественно, лучшую и прогрессивную). В связи с монополизацией проблематики семьи абстрактным теоретизированием отпала необходимость ее эмпирического изучения, была оборвана зарождающаяся традиция эмпирических исследований половой морали и практики, а также семейной среды ребенка в рамках педологии и социальной психологии.

Тем самым был сделан еще один шаг в сужении теоретических и эмпирических предпосылок социологии семьи, теперь уже связанный не с утверждением единственного (марксистского) варианта социальной философии (как это было в послереволюционные годы), а с запрещением любых иных, кроме истматовской, интерпретаций проблематики семьи и брака в рамках марксизма.

Вакуум 30-50-х годов и возрождение в годы хрущевской «оттепели»

Период со второй половины 30-х гг. до начала 60-х не оставил в истории социологии семьи в России практически никаких следов. Относящиеся к проблемам семьи и брака публикации можно пересчитать по пальцам, да и представляли они собой нечто вроде популярных лекций (а то и просто стенограммы лекций системы партобразования), в которых кратко излагалась известная работа Энгельса и приводился обильный статистический материал, наглядно показывающий «заботу партии, государства и лично тов. Сталина» о семье, женщинах, детях.

Характер указанной «заботы» наглядно иллюстрирует, например, такое обоснование Закона о запрещении абортов (от 27.09.1936): «Советское правительство всегда отрицательно относилось к абортам и разрешало их лишь как временную, вынужденную меру, вызванную материальными недостатками и моральными пережитками прошлого. Временное разрешение абортов имело своим основанием и то, что в то время еще нельзя было вовлечь всех женщин в производство. Поэтому государство вынуждено было малообеспеченным и безработным женщинам разрешить производить аборт».

Еще один популярный в эти годы сюжет разрабатывался, преимущественно, юристами, разъяснявшими, как благотворно сказываются на судьбе советских семей, женщин и детей изменения брачно-семейного законодательства 1936 и 1944 гг. Не случайно в одной из первых работ, обобщенно излагающей проблемы, развиваемые марксистско-ленинской социологией в связи с «практикой коммунистического строительства в СССР», в главе, посвященной проблемам, изучаемым социологией «в период построения социализма», упоминания о тематике семьи и брака просто отсутствуют.

Начало нового этапа в развитии социологии относится к концу 50-х - началу 60-х гг. После XX съезда КПСС возник бум социологических исследований. В середине 60-х гг. стремление социологии отделиться от исторического материализма сопровождалось не только широкой дискуссией о предмете и месте социологии в системе обществоведческих дисциплин, но и утверждением представления об уровневом построении самой социологии. Концепция трех уровней структуры социологии (общая теория, специальные социологические теории и эмпирические исследования) отдавала высший социально-философский уровень историческому материализму, промежуточный - социологическим теориям, касающимся отдельных сторон и сфер общественной жизни, а эмпирический уровень - конкретно-социологическим исследованиям. Начинают формироваться отраслевые направления социологии: труда, организаций, семьи, личности и т.д. Применительно к интересующей нас проблематике логика обоснования необходимости специальной социологической теории семьи выглядела примерно так: характеристика семьи как одной из форм социальной общности людей, как элемента структуры общества, его «ячейки» признавалась закономерной и необходимой при философском анализе социальной жизни и социального развития, но такая характеристика не может «работать» в программе конкретно-социального исследования, поэтому для эффективного взаимодействия двух «полюсов» социологической науки требовалось промежуточное звено. Естественно, что для обоснования такого звена - «отраслевой» социологической теории - необходимо было построить методологически (точнее - идеологически) грамотный и выдержанный дедуктивный переход от исторического материализма. Это условие было выполнено, и долгое прошлое социологии семьи сменилось началом короткой истории.


Клецин Александр Афанасьевич



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Антиглобализм как социокультурный феномен
Категория «социальная трансформация», ее содержание и методологический смысл
Жизненный и творческий путь Питирима Александровича Сорокина
Понятие социальной несправедливости как общее основание для объединения причинных теорий девиантности.
Истоки и первые шаги индустриальной социологии в России
Вернуться к списку публикаций