2013-06-17 19:07:06
ГлавнаяСоциология — Предпосылки становления российской социологии семьи



Предпосылки становления российской социологии семьи


Дореволюционный период

Сейчас вряд ли кого-то необходимо убеждать, что российская социология в конце XIX - начале XX вв. развивалась в русле европейской и мировой социологии и проходила аналогичный этап «нормального» развития и становления.

Основная масса исследователей в этот период была озабочена утверждением социологии как самостоятельной науки, обсуждала сферу ее компетенции, теоретико-методологические принципы и понятия. В центре внимания российских социологов были проблемы социальной динамики, фаз эволюции общества и общественных форм, факторов, «законов и формул» прогресса. В изучении социальной структуры общества и социального поведения поиск в то время концентрировался вокруг определения общих понятий - инструментов теоретического познания («социальное взаимодействие», «общественные отношения», «социальные связи» и т.п.).

Вне зависимости от декларируемой (либо приписываемой критиками и историками) ориентации того или иного социолога научной разработке в указанный период подлежали преимущественно общие вопросы социологического знания. Естественно, что не могло быть и речи о развитии частных (в теперешнем понимании) социологических дисциплин. Тем не менее, упомянем о некоторых интересных «заделах» в проблематике, связанной с социологией семьи.

Набольшие заслуги в разработке семейной проблематики обнаруживаются в работах исследователей, исповедовавших а) биосоциальную трактовку общества и индивидуальности (субъективная школа), б) генетическую социологию, в) факторно-функционалистский подход.

Н.К. Михайловский, один из творцов субъективной школы в отечественной социологии, львиную долю одного из основных социологических сочинений - «Борьба за индивидуальность» - посвятил семье. Как и многие социальные мыслители того времени, Михайловский считал, что: «Фактическая история супружеских и родительских отношений в человечестве - начинается отсутствием семьи, тем состоянием, которое различными исследователями называется то общим смешением полов, то общинным или коммунальным браком, то гетеризмом». Характеризуя дальнейшее развитие семьи, исследователь делает общий вывод: «...семейная индивидуальность развивалась, переходя от простого к сложному, дифференцируя свои отправления, устанавливая между своими членами разделение труда. Только исподволь и в течение долгого времени обособлялись те специальные, исключительные функции мужа, жены, отца, матери, дяди и т.д., которыми они облечены ныне у цивилизованных европейских народов».

Излагая свое представление о «социальной статике», русский социолог выделял два типа кооперации человеческой деятельности (связей «человек-человек» и «человек-общество») «простую» и «сложную». Семье он отводил место в рамках простой кооперации, построенной на недифференцированном характере деятельности, развитой солидарности, взаимопомощи, слитности общественного и индивидуального сознания. Однако между типами кооперации нет непроницаемых барьеров. Разделение труда, по Михайловскому, - кооперация с характером сложного сотрудничества.

Михайловский обнаруживал в семье капитализирующегося и индустриализирующегося общества слишком много от «сложной» кооперации, прежде всего - отсутствие атмосферы для роста «личной индивидуальности» и слабый потенциал для роста «общественной индивидуальности». Борьба за индивидуальность по мере развития истории принимает все более фатальный характер: общество угнетает личность, лишая ее полноты и целостности. «Уже семья, - общее говоря - половая дифференциация, наносит ущерб цельности в личности... Личность человечества, будучи сама высокой формой индивидуализации, встречает уже в семье... высшие (по отношению к личности) формы индивидуализации». Возможности же реализации «личного начала» Михайловский находил, скорее, в крестьянской семье, отмечая: «...деспотизм мужицкой семьи, как бы он ни был груб по форме, ложится на личность несравненно меньшим гнетом, чем подобные же явления в цивилизованных классах». Но, как отмечал один из комментаторов Михайловского, беда не в самой цивилизации, а в том, что параллельно усложнению общественных условий идет сравнительное оскудение личной жизни, что «...цивилизация, как она шла до сих пор, в лице общества, побеждала человека, нарушала его индивидуальность, делала его односторонним... усиливала напряженность любви и создавала невозможность нормального ее удовлетворения».

Когда речь заходит о генетической социологии, то в первую очередь следует вспомнить, конечно, М.М. Ковалевского. Широко известный русский социолог большое внимание уделял широкому кругу проблем, относящихся, прежде всего, к происхождению главных социальных институтов, к исходным моментам в развития семьи, рода, собственности, политической власти и психической деятельности. Место семейной проблематики в рамках этого направления легко усматривается из определения, данного Ковалевским: «Генетической социологией называют ту часть науки об обществе, его организации и поступательном ходе, которая занимается вопросом о происхождении общественной жизни и общественных институтов, каковы: семья, собственность, религия, государство, нравственность и право...». Эмпирической основой теоретических построений Ковалевского (как, впрочем, и большинства исследователей того времени) были материалы этнографических описаний родового и семейного быта «первобытных племен».

Заметим, что семейная проблематика не была ведущей в творчестве Ковалевского. Тенденции развития семьи и рода в связи с развитием собственности и систем брачных запретов должны были преимущественно иллюстрировать аналитические возможности, пути и способы изучения общественного развития средствами генетической социологии. Так одним из проявлений прогресса общественной жизни Ковалевский считал тенденцию к расширению «замиренной среды», которую прослеживал на примере разнообразных общественных союзов и организаций: семьи, рода, племени, государства, союза государств. Рассматривая первоначальную «замиренную среду», ограниченную родом, социолог показывает, что такой род был построен на принципах матриархата, а затем - патриархата. Вместе с тем вносится и существенное уточнение: счет родства по матери и в первоначальном родовом строе не означает господства гинекократии, что в наследовании имущества сын зависит от отца, хотя связь по материнской линии продолжает оставаться основой организации родственных отношений и брачных запретов. Это, по мнению Ковалевского, свидетельствует, «что отечество - явление более позднего характера, чем материнство». Отмечая же эволюционную преемственность законов исторического развития семьи, Ковалевский настаивает: «...должно оставить всякую мысль о коренном различии в развитии семьи у наиболее цивилизованных представителей человечества и у дикарей или варваров».

Забегая вперед, замечу, что М.М. Ковалевский оказался одним из немногих российских социологов, признанных научным сообществом до Октября 1917 г., удостоившимся переиздания своего труда в период торжества исторического материализма как общесоциологической теории. Речь идет о его работе «Очерк происхождения и развития семьи и собственности» (изданной в русском переводе трижды: в 1895, 1896 и 1939 гг.). Причины столь благосклонного отношения к патриарху отечественной социологии излагаются М. Косвеном в предисловии к изданию «Очерка...» в 1939 г. и заключаются в том, что К. Маркс называл М.М. Ковалевского «другом по науке», а Ф. Энгельс использовал материалы исследования Ковалевского при подготовке 4-го издания (1891 г.) «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (ряд изменений и дополнений, особенно - в главе о семье). Кроме того, Энгельс ссылался на Ковалевского в предисловии к английскому изданию «Развития социализма от утопии к науке» (1892 г.).

М.М. Ковалевский в силу сложившихся обстоятельств был своеобразным «полпредом» западной науки в России. «...Ему приходилось пробивать брешь в стене недоверия к молодой науке и привлекать к ней новых адептов. Правда, теории Бахофена излагались Ф.И. Буслаевым в «Русском вестнике», а Н.К. Михайловский широко популяризировал их в своих статьях о борьбе за индивидуальность. Но статья Буслаева прошла совершенно незамеченной, а статьи Михайловского, напечатанные в «Отечественных записках»,... читались очень широко, но не пользовались полным авторитетом в академических кругах... Носившие более систематический характер компилятивно-популярные работы С.С. Шашкова были прежде всего недостаточно талантливы, чтобы увлекать читателя, а потом они печатались в радикальном журнале «Дело», мало читавшемся в академических кругах».

Особенности «генетико-социологического» подхода с его плюсами (описание функций семьи, ее исторического генезиса и происхождения, связи с другими общественными институтами...) и минусами (ориентация на изучение семьи вообще, без надлежащего учета национальной и региональной специфики семьи в существенно различающихся регионах Российской империи) отчетливо обнаруживаются в творчестве одного из наиболее интересных (до недавнего времени почти забытых) исследователей рассматриваемого периода - русского этнографа А.Н. Максимова.

В первой своей книге «Что сделано по истории семьи?», увидевшей свет в 1901 году, Максимов, опираясь на собственные полевые материалы, критиковал гипотезы промискуитета, моргановского понимания группового брака, матриархата. Здесь же он обращал внимание на несостоятельность некоторых (кстати, весьма популярных позднее в советской этнографии) способов объяснения происхождения левирата, сорората, экзогамии.

В общем, Максимов, хотя и был в курсе всех современных ему теоретических направлений, но «...в отличие от большинства своих коллег, современников и соотечественников он не только не испытал влияния классического эволюционизма, но в целом весьма отрицательно относился к эволюционистским теориям... Гораздо более перспективным теоретическим направлением, чем эволюционизм, А.Н. Максимов считал диффузионизм и особенно высоко оценивал труды представителей американской культурно-исторической школы».

Перу Максимова принадлежит и опередивший свое время критический разбор отдельных теоретических проблем начала человеческой истории («Групповой брак» - 1908 г., «Теория родового быта» - 1913 г.), и ряд работ с конкретными исследовательскими задачами («К вопросу о методах изучения истории семьи», «Несколько слов о куваде», «Из истории семьи у русских инородцев»...).

Нельзя не упомянуть, что в описании общего характера первобытных половых отношений встречались и довольно экзотические точки зрения. Так П.Ф. Левдик считал, что порабощение женщины как форма «супружеского союза» появилась в истории человечества не сразу: «Эпоха индивидуальной охоты, например, ... не представляла еще необходимости выделения каких-либо особых отношений мужчины к женщине из общих отношений людей друг к другу. Союз с собакой даже являлся в эти времена более целесообразным, чем какой бы то ни было союз супружеский». Тот же автор с таким же предельно упрощенным утилитаризмом интерпретировал и эволюцию отцовства (заметим попутно, что о материнстве речь не шла вовсе), описывая эту эволюцию начиная с детоубийства вообще как следствия незнания способа «утилизировать» детей, через их продажу и мену, к научению «...возможности пользоваться предметом, не истребляя его».

В рамках факторно-функционального подхода основное внимание исследователей направлялось на изучение различных сторон и функций семьи.

Так семья рассматривалась в системе этических и правовых отношений. Здесь до сих пор значительный интерес представляет работа И. Кухаржевского, подробно проанализировавшего разнообразные теории и концепции, связанные с правовой регламентацией брака в древности.

Российские юристы, занимающиеся обычным правом, оставили поистине неоценимый (и, к сожалению, до сих пор достойно не оцененный) корпус наблюдений, фактов и комментариев, относящихся к историческим формам и развитию отношений между людьми противоположного пола и разного возраста. Дело в том, что многие юридические дела, связанные с общественной жизнью, затрагивали и проблемы семейно-брачных отношений, так как интересы крестьянской общины и семьи тесно переплетались. Поэтому правоведы, ищущие культурную основу и корни пореформенного крестьянского правосудия, вынуждены были обратиться к изучению народных семейных отношений. (См., например: работу Алекс. Смирнова «Очерки семейных отношений по обычному праву русского народа» особенно ч. 1 Историко-культурный очерк брачных отношений.). В.В. Тенишев, например, особо выделял сферу семейных отношений как наиболее подверженную произволу со стороны крестьянских судов. Александра Ефименко писала: «Патриархальные основы жизни очень живучи... но ни в чем их живучесть не сказывается так резко, как в сфере тех отношений, которыми определяется положение женщины в семье. Какую бы форму семьи в народе ни взяли мы, везде патриархальные начала выступают могучею силой, подавляющей личность женщины и лишающей ее самостоятельности». Н. Лазовский, во многом соглашаясь с Ефименко, утверждал, что «...русская народная семья представляет нам в своем внутреннем устройстве борьбу патриархатного строя с новыми стремлениями, поглощение семьей человека и требование признать его индивидуальность...».

Конечно, существовали и консервативные позиции в оценке характеристик изменения и современного состояния семейно-брачных отношений. Примером здесь может служить труд В.Д. Краинского «Семья и государство» (1876 г.), в котором автор, богато иллюстрируя примерами, описывает «моральную» историю семейных и межполовых отношений, начиная от древних иудеев, и кончая современной ему Россией. До начала XIX века эта история видится Краинскому вполне благостно, но здесь он обнаруживает странный, «почти внезапный» переворот в «понятиях, воззрениях, во всей ...семейной деятельности» русской женщины. Главных причин такого автору видится две: а) тлетворное влияние Запада («...русские ...извлекли из тамошней цивилизации то, что было в ней самого легкого для воспринятия - ее дурную сторону, выразившуюся у нас в широком растлении нравов... отрицательными учениями [которыми] начинается разложение семейной жизни и государственного бытия народов»); б) введение Указом от 1809 года бюрократической системы образования, которая способствовала упадку домашнего образования и воспитания, привела к смешению общественных слоев в университетах, к уменьшению роли Закона Божьего и т.п. (Сосредоточение привилегий по службе «...на дипломах, полученных из казенных учебных заведений, сделало домашнее нравственное воспитание посредством матерей безнужным и бесправным». А образование детей без участия родителей возвращает «...их потом семье с умом и сердцем совершенно развращенными...». Это приводило к тому, что «...невежественные мальчики с претензией на высшее образование пропагандировали безверие своим сестрам..».). Стоя на отчетливо консервативно-патриотических позициях, Краинский настаивает и на сохранении церковной юрисдикции семейно-брачных отношений в России: «...доколе Россия останется страною православною, дотоле бракоразводные дела не могут разрешаться иначе, как на основании божественного догмата и канонов церкви: всякое иное решение будет признаваться нечестивым в совести и понятиях русских людей».

Семейная проблематика, воспитательная функция семьи не осталась и без внимания педагогов, психологов. Основополагающие принципы семейного воспитания сформулировал П.Ф. Лесгафт: а) обеспечение правильных гигиенических условий детского развития (без которого не может быть правильного духовного развития); б) отсутствие произвола в действиях воспитателя; в) строгое соответствие слов и дел при обращении с ребенком; г) уважение суверенной личности ребенка.

Близкие идеям П. Лесгафта взгляды развивал известный русский педагог П.Ф. Каптерев. Он дал развернутый психологический и исторический анализ структуры, происхождения и направлений эволюции основных внутрисемейных отношений, во многом предвосхитивший ряд современных исследований. П. Каптерев разрабатывал и частные проблемы семьи и семейного воспитания, анализировал трудности последнего и истоки его недостатков, ориентировал родителей на познание ребенка с помощью систематических наблюдений, предлагал развернутую программу таких наблюдений. М.М. Рубинштейном с удивительной прозорливостью (как показала педагогическая идеология и практика XX столетия в Советской России) были исследованы положительные и отрицательные стороны общественного и семейного воспитания.

Интересным примером вторичного анализа больших массивов информации по опросам детей в Америке и Англии является работа Л. Седова «Социальные воззрения детей как отражение общественной среды» (1909 г.). Рассмотрев результаты эмпирических исследований (опросов) нескольких тысяч английских (лондонские народные школы) и американских (штат Массачусетс) школьников, Седов делает вывод: «При всех индивидуальных отличиях детей (влияние пола сказывается с очевидной ясностью), на их воззрениях, несомненно, лежит отпечаток влияния общественной среды, как в широком, так и в тесном смысле этого слова (и всего общества, и товарищеского кружка). Многие воззрения складывались, наверное, вопреки тому, что внушалось учителем или родителями. Их влияние оказалось - как это и вполне естественно - более мимолетным, чем упорное влияние всей окружающей обстановки».

Вопросы половых ролей, «женского характера», места женщины в культуре, социальной обусловленности и исторической динамики половых различий, тесно связанные с проблемами семьи и брака, интенсивно разрабатывались В.М. Хвостовым. Проанализировав распространенные полярные суждения о социологической роли половых различий, Хвостов пришел к выводу, что, с одной стороны, неверно было бы абсолютизировать роль анатомо-физиологических различий в развитии общества и культуры, придавать половой принадлежности способность роковым образом предопределять место и положение человека в общественной системе; с другой стороны, столь же неверно полностью отрицать глубинный характер половых различий, объяснять реальное неравенство мужчин и женщин лишь историческими условиями, предполагая, что с изменением последних проблема полового неравенства исчезнет. Истина, по мнению Хвостова, расположена посередине: основной причиной разной роли полов в истории выступают духовные и психические различия женщин и мужчин, вырастающие в общественных условиях на основе природных анатомо-физиологических отличий. В связи с этим Хвостов настаивал на принципиальной нетождественности (и, в определенном смысле, - взаимодополнительности) характеров и социальных ролей женщин и мужчин.

Противоречивость понимания Хвостовым полового характера уже была отмечена в литературе. Тем не менее, хотелось бы подчеркнуть, что многие подходы и мысли, высказанные Хвостовым, опережали время (ср.: трактовку Т. Парсонсом и Р. Бейлзом инструментальной функции мужчин и экспрессивной - женщин), а некоторые актуальны и сейчас.

Интерес исследователей различных специальностей к семейной проблематике был довольно велик. Делались даже попытки включить ее и в решение вопросов эволюционной психиатрии, соединить историческую науку с положительным знанием». Речь идет здесь о медицинско-генеалогических изысканиях: «Эта область представляет собой историю отдельных родов во всех проявлениях жизни их представителей, рассматриваемой сквозь призму общепатологического или специально-психиатрического характера». Указанный проект отличался оригинальной постановкой вопроса о факторах и причинах возникновения отклонений личностных психических свойств, привлекал внимание к роли семьи («рода») в развитии и формировании индивидуальной психической патологии («вырождении»). Отмечалось, что, с одной стороны, «...индивидуальная ...психология может быть правильно понята только путем изучения семьи, истории рода», а с другой - «...всестороннее изучение семьи и рода должно служить необходимым дополнением к исследованиям, проводимым в лечебных заведениях; но, прежде всего, необходимо, чтобы за историей семьи и рода... было признано общебиологическое значение...».



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Истоки и первые шаги индустриальной социологии в России
Философский аспект раскрытия сущности социализации личности
Научные взгляды Питирима Александровича Сорокина
Социология и метафизика в творчестве Достоевского
Понятие социальной несправедливости как общее основание для объединения причинных теорий девиантности.
Вернуться к списку публикаций