2013-06-17 18:54:09
ГлавнаяСоциология — Становление и развитие советской и российской социологии семьи



Становление и развитие советской и российской социологии семьи


Тематический спектр множества проведенных эмпирических исследований достаточно широк. Разнообразие тематики представлено в приведенном выше обзоре научных публикаций по рассматриваемой проблематике, поэтому повторяться, думается, нет необходимости. Добавим: в конце 80-х - начале 90-х годов были проведены социально-демографические исследования в Удмуртии, Мордовии, на Урале, Тюменском и ряде других регионов страны. Теоретико-методологической новизной эти исследования не отличались (впрочем, они на нее и не претендовали), зато пополнили копилку эмпирических данных, зафиксировали состояние семейных процессов с учетом региональной специфики.

Большое распространение получили сюжеты типа «Роль семьи в...», где на свободное место можно подставить любые злободневные проблемы в самом широком спектре: от воспитания рабочей смены до борьбы со злоупотреблением алкоголем.

Сразу отмечу, что не вижу ничего плохого в эмпирическом изучении актуальных проблем семейной жизнедеятельности. Вызывает тревогу другое. В этой связи процитирую еще одно наблюдение М.С. Мацковского, касающееся современного состояния исследований семьи: «Как правило, описывается влияние тех или иных факторов на процессы или явления, происходящие в семье, без предварительного теоретического осмысливания наличия и характера таких связей». Очевидно, что именно такая ситуация провоцирует на «мелкий», нерефлексивный функционализм в стремлении как-то обобщить полученные факты. Ведь не закончишь же исследование констатацией того, что у семей «А», в отличие от семей «В», сильнее (слабее) выражена характеристика «С». Вот и подверстывается «обобщение»: семьи «А» лучше (хуже) семей «В» выполняют функцию «D».

Думается, что сложившаяся ситуация, скорее, не вина исследователей, а следствие внутренней противоречивости теоретической концепции, долженствующей предварять и направлять эмпирические исследования. И дело здесь не только в том, что эта концепция страдает функционализмом, но и в том, что функционализм этот неразвит, находится на до-мертоновском уровнем, а потому явления нефункциональные (или малофункциональные) в рамках избранной к рассмотрению системы выпадают из зоны внимания.

Конечно, семья как общественное образование может быть включена в любую объяснительную схему социального устройства, но включение это с необходимостью окажется фрагментарным. В структуре любого системного описания общественного устройства любое определение семьи - как социального института, как малой социальной группы, как божественного установления, как социализированной формы реализации витальных потребностей и прочее - обязательно функционально и освещает (или пытается осветить) только одну или лишь несколько граней жизнедеятельности семьи.

В период господства в отечественной социологии единственной социальной теории проблема соотношения и иерархии различных сторон жизнедеятельности семьи не обсуждалась - она была сразу решена указанным выше образом. В нынешней ситуации, допускающей существование различных теоретических парадигм, эта проблема требует, по меньшей мере, постановки.

В целом же положение с теоретизированием в рамках социологии семьи, как в нашей стране, так и среди функционально ориентированных зарубежных исследователей можно сравнить с ситуацией начала века в физике. Тогда, в условиях изживания старой парадигмы, показалось, что стала «исчезать материя». Так и сейчас, имманентное развитие семьи как общественного образования выводит ее из ограниченного функционализмом «поля зрения». Утрата семьей вмененных ей обязательных функций создает лишь иллюзию кризиса, дезорганизации, «исчезновения» семьи. В то же время львиная доля современного населения всего мира живет в семье, о чем беспристрастно свидетельствуют статистика и демография.

С начала 70-х гг. постепенно начинают формироваться, а к концу 80-х становятся очевидными две теоретические ориентации исследователей социологических проблем семьи. Одни авторы стремились максимально сохранить и укрепить общественнофункциональное понимание семьи (Антонов А.И.; Дудченко О.Н., Мытиль А.В. и их соавторы; Шимин Н.Д. ...), другие, акцентируя внимание на стабильности семьи и характеристиках внутрисемейного взаимодействия, склонялись к пониманию самостоятельной ценности изучения проблем семейной общности (Арутюнян М.Ю.; Голод С.И.; Гурко Т.А.; Заикина Г.А.; Малярова Н.В.).

Сказанное, однако, не означает, что отмеченная бифуркационная тенденция имела вид «чистой» линии, и рассмотрение семьи через ее функции у одной из групп авторов исчезает вовсе.

Первая теоретическая ориентация, отчетливо вырастающая из концепции Харчева, самоопределяется как «...парадигма кризиса и риска, постулирующая вероятность такого результата функционирования социума, которая свидетельствует о крахе того или иного типа социальных систем и о возможном крахе экзистенциальных опор общества». Становление и развитие этой концепции связано с именем А.И. Антонова. С его точки зрения предмет и специфику социологии семьи составляет «...исследование социологическими методами стратегической значимости семьи как посредника или, другими словами - посреднической роли семьи...». Но если У.Гуд (на которого Антонов ссылается) понимал посредническую роль семьи как функцию связывания отдельного человека с социальной структурой, то по Антонову семья оказывается посредником в противостоянии личности и общества. В объявленном противостоянии данный исследователь принимает сторону общества, постулирует основной ценностью сохранность и «нормальное» функционирование последнего, причем последнее понимается, прежде всего, как социальная необходимость в воспроизводстве населения. Возложить эту нелегкую работу, по-видимому, не на кого, поэтому кризис семьи Антонов видит в невыполнении ею «основных» функций по рождению, содержанию и воспитанию детей. В функционалистской заботе об обществе нам рисуются душераздирающие картины нарастающей депопуляции (вплоть до вырождения), а «кризис» семьи приобретает апокалиптические оттенки, ибо перед обществом встают (заметьте: через запятую) «...угроза ядерного уничтожения и экологического самоубийства, а также социальной дезорганизации из-за нравственной деградации по причине исторического краха семьи».

В соответствии с таким пониманием, Антонов дает и соответствующую дефиницию: «...семья - это основанная на единой семейной деятельности общность людей, связанных узами супружества – родительства - родства, и тем самым осуществляющая воспроизводство населения и преемственность семейных поколений, также социализацию детей и поддержание существования членов семьи». Такую позицию можно оценить как попытку перехода от «сущностного» функционализма Харчева к «деятельностному» функционализму. При этом Антонов интенсивно апеллирует к понятию «потребности человека»: у него и снижение рождаемости вызвано снижением потребности в детях (или - укоренением потребности в малодетности), и брачное поведение (а определения самого брака у него нет) - «...это поведение, целью которого является удовлетворение потребности в браке...». Благодаря этому Антонову удается избежать свойственной концепции Харчева логической эллиптичности определений понятий «брак» и «семья». Но зато социологом и вина едва ли не за все «кризисы» полностью перекладывается на человека: «...именно ослабление, угасание этих личных мотивов и желаний ярче всего раскрывает кризис семьи как социального института и в этом смысле, кризис самого общества».

Не миновала концепцию Антонова и беда отрыва высказанных общих положений от реалий и возможностей их эмпирической верификации. Несмотря на интенсивное оперирование терминами и понятиями «аппрейзоры» и «прескрипторы» суть дела в применении различных исследовательских переменных сводится пока лишь к иллюстрированию априори постулированного тезиса о кризисе семьи, да и то, преимущественно, в части репродуктивных установок и поведения. Иное же остается еще в сфере желания, и даже то, «...что интегральным показателем семейного образа жизни является потребность семьи в детях...» еще только «...предстоит показать».

Следует также заметить, что упреки в несистемном, фрагментарном представлении о сущности семьи, адресованные «прогрессистской» парадигме, выглядят особенно неубедительно, когда системность парадигмы «кризисной» заключена, преимущественно, в призыве «...совмещения социального, социологического, экономического, культурологического, психологического, исторического, демографического и других подходов в рамках однозначного, непротиворечивого описания жизнедеятельности семьи».

Ориентация на акцентирование имманентных закономерностей развития семьи (или, если угодно, «либерально-прогрессистская») концептуально была оформлена С.И. Голодом. Симптомом выхода в последние годы его концепции исторических типов семейных отношений на авансцену отечественной социологии семьи может служить тот факт, что по индексу цитирования (в публикациях соответствующей тематики в «Социологических исследованиях» за 1986-1992 гг.) С.И. Голод занимает третье место после А.Г. Харчева и М.С. Мацковского.

Суть концепции, о которой идет речь, состоит в том, что основное внимание уделяется структуре и характеру внутрисемейных отношений, конституирующих семью - свойства и кровного родства (порождения) - в их исторической динамике. При этом, естественно, учитывается влияние исторических тенденций общественного развития в целом, с одной стороны, и исторического развития индивидуальности - с другой.

С.И. Голод считает, что процессы и явления, происходящие в брачной, сексуальной и репродуктивной сферах, и обнаруженные к середине XX столетия, уже не могут интерпретироваться однозначно, как отклонения от нормы, а должны, скорее, рассматриваться как признак существенных и необратимых эволюционных сдвигов в самом институте семьи. Таковы, в частности, тенденции к снижению рождаемости, малодетности и сознательной бездетности, характерные для индустриально развитых стран, в состав которых, несомненно, входит и Россия. К числу подобных же явлений можно отнести и массовое распространение добрачной практики сексуального поведения молодежи, по своим мотивам непосредственно не связанного ни с прокреативными, ни с брачными интересами. Одно из следствий этой тенденции (при отсутствии твердых навыков сознательной регуляции) - рост доли добрачных зачатий единственного, нередко, ребенка. Часть этих зачатий приводит к браку и, вероятно, не сказывается негативно ни на супружестве, ни на родительстве. Другая часть порождает «неполные» семьи.

Основное нормативное требование, предъявлявшееся к традиционной (патриархальной) моногамии, сводилось к непременной слитности и строго заданной последовательности брачности, сексуальности и прокреации. В самом деле, сексуальные отношения до брака, рождение ребенка вне брака и самоценность сексуального общения мужа и жены считались нарушением социокультурных норм. К нарушителям этих обычаев применялись различные по жесткости санкции.

Жесткость санкций поддерживала в обыденном сознании представления о брачности и «брачной» рождаемости как социальной норме. Поэтому человек (будь то мужчина или женщина), не состоящий в браке или не имеющий детей, ощущал свою ущербность. Можно, следовательно, заключить»; что в этих условиях семья обладала монополией на регулирование сексуальных отношений и на воспроизводство детей.

В новое время вначале постепенно, а с начала XX в. интенсивно переосмысляется значимость сексуальности.

Во-первых, становится тривиальным понимание несводимости супружеской сексуальности к деторождению. При изучении современного типа прокреативного поведения исследователи столкнулись с парадоксальным фактом. Сегодня одна женщина, состоящая в браке, на протяжении всего репродуктивного периода (границы которого, не секрет, расширились примерно до 35 лет) могла бы родить десять-двенадцать детей (эта величина получена в результате наблюдения за населением с самой высокой рождаемостью). Реально же европейская женщина рожает в среднем одного-двух. Оказывается, что за резким снижением рождаемости скрываются огромные перемены в структуре демографического поведения. Массовое репродуктивное поведение обособилось от полового и брачного, стало автономным.

Во-вторых, очевидным становится, что и сексуальность раздвигает границы своего распространения. Выходя за пределы брака, она приобретает в равной мере существенное значение как для мужчин, так и для женщин. Более того, происходит активная переориентация на возможность таких отношений вне института брака. Все названные перемены способствовали зарождению новой системы ценностей и отношений. Представляется, что произошедшие изменения по их характеру, глубине и значению могут быть названы революционными. В связи с этим актуализировалась проблема нахождения критерия, позволяющего оценить с позиции нравственности повседневную практику человека в данной сфере.

Не менее существенные сдвиги характеризуют процесс рождаемости. В частности, за последние десятилетия как выборочные данные по разным регионам страны, так и всероссийская статистика фиксируют довольно стабильный рост добрачных зачатий и внебрачных рождений.

15-19-летние женщины становятся матерями, как правило, по необходимости: вследствие не сформировавшегося личностного ядра, ее установок и ценностей, а также ввиду отсутствия элементарных знаний в области биологии человека; сорокалетние - сознательно, испытывая настоятельную потребность в семье и детях.

Таким образом, очевидны симптомы фундаментального процесса, суть которого - автономизация матримониального, сексуального и прокреативного поведения.

В методологическом плане следствием указанной автономизации становится очевидной необходимость раздельного анализа имманентных закономерностей каждой из вычлененных выше сфер человеческого поведения. Однако сама эта возможность открывается исключительно на стыке наук. К примеру, сексуальность нельзя понять, как это подчас делается, изучая ее исключительно в рамках семьи. Раскрытие внутренних закономерностей сексуального поведения человека связано с комплексом естественных (общая биология, генетика пола, эндокринология и т.п.) и общественных (социология, психология, этика и т.п.) наук. То же самое можно утверждать относительно рождаемости и брачности.

С социологической точки зрения обнаруживается неоднозначность, ненавязчивость, гибкость нормативной системы. В настоящее время, правда, еще предпочтительно, но уже не обязательно вступать в брак, желательно иметь детей, но и бездетность не представляется аномальным состоянием. Не воспринимаются маргиналами дети, рожденные вне брака. Словом, современная нормативность, будучи общественным регулятором, в большей мере учитывает личностное своеобразие человека, чем нормативность традиционная.

Все отмеченные тенденции - переход в выборе брачного партнера от закрытой к открытой системе, превращение развода в атрибут брака, автономизация брачности, сексуальности и прокреации - ни в коем случае не должны ассоциироваться с кризисом семьи вообще и моногамии, в частности. Нет оснований сомневаться: закономерности изменения моногамии созвучны общесоциальным переменам, иными словами - модернизация глобального общества влечет за собой и трансформацию отдельных его институтов.

Анализ семьи, как и любой системы, имеет два вектора: один направлен на раскрытие внутреннего механизма ее функционирования и взаимодействия элементов; другой - в окружающий семью мир, взаимодействие с которым составляет ее внешнее функционирование. Если соотношению семьи и общества, по крайней мере, в современной отечественной литературе уделялось достаточно внимания, то, напротив, изучение имманентных-закономерностей оставалось в тени. Перенос исследовательского фокуса на собственные закономерности поставил задачу нетрадиционного определения понятия «семья».

С.И. Голод рассматривает семью как совокупность индивидов, состоящих, по меньшей мере, в одном из трех видов отношений: кровного родства, порождения, свойства. Доминирование одного из названных отношений и его характер (от крайней формы половозрастной зависимости - до соответствующей автономии) могут служить критериями, определяющими исторический этап эволюции моногамии. Исходя из этой логики, им были сконструированы следующие идеальные типы: патриархальный (или традиционный), детоцентристский (или современный), супружеский (или постсовременный). В настоящее время, согласно рассматриваемой концепции, все эти типы функционируют параллельно, образуя широкий спектр моделей.

Наиболее архаичный тип - патриархальный: ведущие отношения - кровнородственные, явная зависимость жены от мужа, а детей от родителей. Главенство мужа осуществляется благодаря сосредоточению в его руках экономических ресурсов и принятия основных решений, в связи с чем и происходит жесткое закрепление ролей.

С.И. Голод уверен, что, несмотря на ярко выраженную этнопсихическую специфичность народов, а подчас и сознательную их изолированность от окружающего мира, классическая патриархальная семья имела на протяжении многих столетий повсеместное распространение. Убедительной демонстрацией высказанного соображения может быть параллельное существование непосредственно не соприкасавшихся друг с другом, но, тем не менее, созвучных по основным характеристикам югославянской «задруги» и японского дома «иэ».

Акцентирование внимания на этнической специфике семьи, конечно же, не означает отрицания общей направленности ее исторического развития. Ясно одно: признание прогрессивного характера эволюции цивилизации в целом влечет за собой признание этой же закономерности за отдельными социальными институтами» Нет сомнений, традиционный тип семьи на территории бывшего Советского Союза (за некоторым исключением) представляет собой модернизированный вариант, однако и он неоднороден, особенности отдельных моделей выглядят довольно убедительно. Наилучшим образом она проступает при анализе патрилокальности, патрилинейности и главенства мужа.

Вторая центральная ось семьи, по определению, отношения родители - дети. В патриархальной семье на протяжении многих веков господствовала абсолютная родительская власть и авторитарная система воспитания. Малейшее нарушение этих принципов приводило к неотвратимым санкциям.

Статистические и опросные материалы, с одной стороны, безоговорочно свидетельствуют не только о заметном распространении модернизированного варианта патриархальной семьи, но и о наличии многообразных ее моделей, характерных для тех или иных этнических общностей и географических районов бывшего Союза. С другой - эти принципы в текущем столетии в большинстве регионов подверглись пересмотру. И когда сегодня подчеркиваются кризисные явления, то надо знать: речь идет главным образом о патриархальных моделях семьи. На самом деле, эмансипация женщин и все сопутствующие ей социально-экономические и нравственные перемены подорвали (но не ликвидировали) основы авторитарности. Следствием этого и явились изменения матримониального поведения, рост числа разводов и внебрачной сексуальной практики и др. Немало специалистов усмотрели в обозначенных процессах угрозу семье как социальному институту и стали активно призывать к реставрации. Сторонники этой идеи игнорируют взаимозависимость семейных моделей и ценностей глобального общества. Но и С.И. Голод не призывает к форсированному разрушению традиционного типа. Он полагает, что в обозримые годы для какой-то (незначительной) части населения России ведущие жизненные потребности и ожидания будут сводиться к внешне устойчивому браку, «домашнему очагу», профессионально незанятой жене, многодетности и т.п.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Менеджериальная идеология в России - теоретические аспекты и перспективы
Становление экономической социологии в России в ХХ веке
Психосоциальная помощь в адаптации лицеистов к условиям вузовского обучения
Некоторые проблемы социального развития российской семьи в 90-е годы
Философский аспект раскрытия сущности социализации личности
Вернуться к списку публикаций