2013-06-17 08:40:15
ГлавнаяСоциология — Национальная катастрофа в оценке Питирима Александровича Сорокина



Национальная катастрофа в оценке Питирима Александровича Сорокина


В эпоху революции старая государственность, погибнув в центре, пытается восстановить свои позиции на окраинах. Здесь сложно не согласиться с Сорокиным в том, что этот процесс в России был ни чем иным, как окончанием развернувшегося в сердцевине государства процесса крушения дореволюционной власти. Схожую оценку этих событий можно встретить в воспоминаниях и других русских общественных деятелей того времени. Для революционной анархии, по мнению Сорокина, характерно не то, что не признается власть, а то, что всякий признает себя властью и считает себя ее выразителем. Государственность расплывается, индивидуализируется, каждый осознает ее в себе как активное начало. «Революционная анархия, - пишет П.А. Сорокин, - как бы доведенный до своего предела, но утративший начало иерархии феодальный строй».

Затем революция вступает в третью фазу своего развития — конструктивную. Уничтожив все контрреволюционные силы, она начинает строить новый социальный и культурный порядок и новую систему личностных ценностей. Сорокин отмечал: «Этот порядок создается не только на основе новых, революционных идеалов, но и включает восстановленные, наиболее жизнеспособные дореволюционные общественные институты, ценности, образы жизни». Послереволюционное устройство общества, таким образом, являет собой некую смесь новых образцов и моделей жизненного поведения со старыми. Эта стадия, по мнению Сорокина и других исследователей, не завершилась Октябрем 1917 года.

«В 1917 году, - вспоминает П. Сорокин, - я испытал на себе лишь первую и вторую стадии жизненного цикла этой эпохальной революции». То есть, начало первого этапа в России приходится на Февраль 1917 года, когда 95 % населения, у которого были подавлены все или практически все инстинкты, уничтожило монархию, олицетворявшую собой войну, голод, распутство и ограничение свободы. Первая его статья, написанная в 1917 году по поводу Февральской революции, начиналась словами: «Давно желанное свершилось. Старая власть и старый порядок, сковывавшие жизнь великого народа по рукам и ногам, - пали».

Сорокин радовался свершившемуся и решил погрузиться в стихию революционного вихря. В своих воспоминаниях он подробно описывает пожары Окружного суда, других правительственных зданий, вспоминает, как срывали эмблемы двуглавого орла, восторженные восклицания толпы, стрельбу на улице, первую кровь. Он был в Думе и слушал речь П.Н. Милюкова, предлагавшего ввести конституционную монархию. Активно участвовал в митингах.

Он ратовал за создание сильного народного правительства, которое «стойко, честно и умело взяло бы в свои руки руль государства и твердой рукой направило бы государственный корабль по бушующим волнам событий к высоким целям народного блага и народных интересов».

Такое правительство образовалось, его программа была опубликована. Как воспринял ее П. Сорокин? Этот документ он охарактеризовал как «один из самых либеральных и демократичных документов когда-либо издававшихся». Наконец-то, считал П. Сорокин, положен конец бесправности российского гражданина, «революция 1917 года заставила признать эти свободы за каждым гражданином России в их полном объеме». Была объявлена полная и немедленная амнистия по всем делам, политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и аграрным преступлениям, провозглашена свобода слова, печати, союзов, собраний, стачек, были отменены все сословные, вероисповедные и национальные ограничения. Главным же пунктом, по мнению ученого, являлся четвертый, который провозглашал немедленную подготовку к созыву на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования Учредительного Собрания, которое установит форму правления и конституцию страны.

Питирим Сорокин проанализировал две системы выборов в Учредительное Собрание и пришел к выводу, что применительно к России мажоритарная система предпочтительнее, чем пропорциональная. Связано это с тем, что «крестьянские партии, прежде всего, партия социал-революционеров при мажоритарной системе могли бы рассчитывать на исключительный успех». Дело в том, подчеркивает П. Сорокин, что крестьянин будет голосовать за тех, кого знает «в лицо», крестьянин не подвержен «быстрым колебаниям и быстрым изменениям..., земледелец-селянин неизбежно консервативен».

Проанализировав основные положения программы Временного правительства, П. Сорокин сделал акцент на том, что «признание свобод означает право граждан пользоваться ими, но не означает полной безответственности». В целом, пришел к выводу П. Сорокин, эта программа достаточно широка и «ставит нашу родину на один уровень с самыми развитыми демократиями Европы... Программа Временного правительства вполне удовлетворяет требованиям момента. В силу этого и само правительство заслуживает полной поддержки в осуществлении начертанной программы».

П.А. Сорокин ясно видел начало образования двоевластия в стране — с одной стороны, Исполнительного комитета Думы, с другой - Петроградского Совета, который, по его мнению, являлся «Советом безработных и дезертирских депутатов». С основными членами Совета Сорокин был знаком лично и всем этим людям он давал весьма отрицательные характеристики. Ю.М. Стеклов, по его мнению, слишком часто менял свою позицию в ходе революции. М.И. Либер, А.Р. Гоц, Ф.И.Дан также казались ему не компетентными. Исключением являлись Н.С. Чхеидзе, «симпатичный грузин, обладавший громким голосом и знанием ключевых терминов марксизма», и И.Г. Церетели - «умнейший человек в Совете».

О А.Ф. Керенском на посту главы временного правительства Сорокин писал: «Иногда я чувствую симпатию, иногда - ненависть к Керенскому. Как человек он честный, искренний и готов отдать свою жизнь на благо страны. Но он некомпетентен, слабоволен и лишен ясности мышления». Вообще всех членов Временного правительства он окрестил «благородными идеалистами, но они не знают азбуки управления». По мнению А.Н. Медушевского и И.В. Сабенниковой, П.А. Сорокин не смог бы войти во Временное правительство, так как он видел его бесперспективность, если бы то произошло, оказался бы лишним человеком в правительстве.

В силу своих убеждений и принципов он не мог примкнуть и к более радикальным течениям внутри партии эсеров. Левые эсеры (М.А. Спиридонова, М.А. Натансон, Кац) придерживались утопических, по мнению Сорокина, позиций, вели дело к дезорганизации армии, поражению в войне и утрате завоеваний революции. Кроме того, социальная программа левых эсеров казалась ему неприемлемой. «Я сожалею, - отмечал Сорокин, - что Спиридонова такой экстремист, поскольку она человек искренний, хотя безнадежно простодушный и легковерный... Трагическая ситуация, когда лидеры не понимают даже азбучных истин экономики».

Ощущая нарастающую радикализацию масс, Сорокин ясно представлял, что его позиция неустойчивая и шаткая. Например, на одном из митингов, П.А. Сорокина, Е.К. Брешковскую, Б.В. Савинкова, Г.В. Плеханова, Н.В. Чайковского толпа встретила их возгласами «изменники», «контрреволюционеры», и только резкая речь Савинкова позволила несколько смягчить ситуацию. В этот момент Сорокину стало очевидно, что теперь изменить что-либо было невозможно. «Распад России, - пишет он в автобиографии, - начался всерьез».

Последовало, по мнению П.А. Сорокина, логическое продолжение революционного процесса. Часть общества осталась довольна результатами революции - коммерческая и индустриальная буржуазия, социальные и муниципальные работники, среднее офицерство, интеллигенция. Эти группы, не испытывавшие на себе прямого воздействия войны и всех связанных с ней лишений, лоббировали Временное правительство с целью приостановления революции. Большая же часть населения, по мнению ученого, рабочие, солдаты, крестьяне, отбросы общества и маргиналы, не получившие от Февральской революции ничего, кроме «свободы на бумаге» требовали развития событий. Февральская революция не изменила экономического положения низших и средних слоев; она не реабилитировала ни пищеварительного, ни собственнического инстинктов. Крестьяне не только не получили долгожданной земли, но даже сокращений своих обязательств по заготовке зерна и других продуктов питания, констатировал исследователь, революция «даже увеличила их». Не приостановила отток рабочих рук в виде рекрутства из деревень. Крестьянство не получило возможности гражданского самовыражения. Для маргиналов, преступников, всякого рода авантюристов, «пролетариев умственного и физического труда» углубление революции было вообще насущным. В силу того, что группа, оставшаяся довольной результатами Февраля, оказалась в процентном отношении меньшей, по сравнению с жаждущими развития революции, наступила вторая стадия - контрреволюционная. Это Октябрь 1917 года.

В своих рассуждениях над вопросом, почему «бескровная и светлая» Февральская революция привела к установлению большевистской диктатуры, Сорокин не был одинок. Так, известный правоэсеровский публицист В.М. Вишняк отмечал, что «те же причины, которые определили молниеносную победу Февраля над трехсотлетней монархией, определили в значительной мере и последующую его неудачу и крушение». Неизбежность буржуазно-демократической революции он объяснял двумя роковыми для русской истории пророчествами: запоздалой и неполной ликвидацией крепостного права и длительным сохранением уже отжившей самодержавной формы правления. Как и Сорокин, Вишняк отмечал, что «затянувшаяся война и поражение обострили и углубили дурные страсти в человеке: его природный страх и жестокость, его цинизм по отношению к духовным ценностям, к отечеству и свободе».

Анализируя события 1917 года, деятели эсеровской партии были единодушны в том, что именно война, со всеми ее разрушительными материальными и психологическими последствиями, оборвала естественное развитие демократической революции в России. Миллионы солдат, застывших в окопах, и десятки миллионов их семей, оставшихся в тылу, ждали скорейшего окончания войны. Соблазнив массы лозунгами немедленного мира, большевикам удалось захватить власть. «В 1917 году, - вспоминал Зензинов, - многие говорили, что разродившаяся революция поставит перед историей дилемму: либо революция уничтожит войну, либо война поглотит революцию... война оказалась сильнее революции - она поглотила в своей пучине русскую революцию».

«Колоссальным катаклизмом» назвал П. Сорокин день выступления генерала Корнилова на Петроград с намерением свергнуть Совет и правительство и стать Диктатором. Для П. Сорокина все «корниловское дело» было трагедией, так как «мотивы его были абсолютно чистыми и патриотическими, ни в коей мере это не была «контрреволюция».

Будучи секретарем А.Ф. Керенского Сорокин, наблюдая за стремительным развитием революции, пришел к выводу, что страна приближается к пропасти: «Люди опьянели от свободы. И, опьянев, заговорили, кто что хочет, делали, кому что заблагорассудится». Революция была воспринята народными массами как вседозволенность, все надежды, возложенные на революцию, стали увядать. «Это не толпа, а Чудовище, - вспоминает П. Сорокин, - глухое ко всем аргументам, обезумевшее от ненависти и бессмысленной ярости, чудовище громко выкрикивало идиотские лозунги большевиков. Толпа вопила и орала, яростно трясла кулаками». Правительство оказалось бессильно в своих действиях. Сорокин с горечью писал: «Разложение идет. Самая настоящая, подлинная анархия приближается. Россия больна, серьезно больна. День ото дня болезнь становится смертельной».

Второй этап революции, разворачиваемый и совершаемый массами, по-прежнему испытывающими подавление базовых инстинктов, не означает конца процесса, а лишь открывал стадию «реакции» или «обуздания». О контрреволюционном характере второй стадии революции, по мнению Сорокина, следует судить по его итогам. Так, в России Октябрьский переворот уничтожил все достижения Февраля, по крайней мере, для тех, слоев, которые были удовлетворены его результатами. Напротив, «творцы» революции совершали переворот в своих целях. Коммерческая и индустриальная буржуазия лишилась не только свободы в экономической деятельности, но и самих орудий и средств производства; социальные и государственные служащие, получившие после первого этапа революции возможность продвижения к вышестоящим постам, были изгнаны со своих мест; среднее офицерство, которое могло после Февраля получать высшие чины, потеряло сами цели своих устремлений.

Зато новая власть провозгласила уничтожение многих ограничений, довлеющих над остальными классами. Крестьяне, сделал вывод П.А. Сорокин, получили санкцию на захват помещичьих земель; солдаты - право на прекращение войны и возвращение домой; рабочим, по его словам, даровано было право «не работать, занимать наиболее важные административные посты, устанавливать контроль над заводами и фабриками». Отбросы общества получили право на легальные грабежи и убийства, если они были направлены против буржуазии и контрреволюционеров». Сорокин отмечает, что «...множество групп и лиц, бывших адептами коммунистической и сходных идеологий в бедном состоянии, разбогатев, хотя бы и путем того же подавления, становятся носителями антикоммунистических убеждений и особенно антикоммунистической практики». Подобные рассуждения приводят Сорокина к выводу, что идеология эгалитаризма находит среду для прививки и распространения. При этом неважно, под каким соусом она будет подана и как обоснована. Главное, чтобы идеология благословила на акты захвата, раздела, уравнивания, чтобы она прямо на них наталкивала, их одобряла. Подобную мысль высказывали до Сорокина авторы сборника «Из глубины». «Русскому народу, - писал П.И. Новгородцев, - по существу не было никакого дела до социализма и вообще каких-либо теорий. Ему была нужна только земля, власть и связанные с достижением этой власти материальные блага, более же всего освобождение от тяжести войны».

Но и такое положение вещей было недолгим. Новая власть, провозгласив права и свободы для тех, «кто был никем», не смогла, однако, обеспечить им возможности удовлетворения все тех же злосчастных основных инстинктов. Над крестьянством нависла продразверстка; Красная Армия, кроме, по определению ученого, «нескольких сотен привилегированных большевистских преторианцев», вновь испытывала все «прелести» войны, теперь уже гражданской; рабочие голодали, работали на износ. Иными словами, «рабочие вынуждены были педалировать революцию и стремиться к слому ограничивающих обстоятельств».

В революционное движение было вовлечено значительное число групп населения. Причем, отмечает П. Сорокин, горожане, как правило, оказались более революционны, чем сельчане. Происходит это из-за условий жизни и работы в городе: «Царство машин, стали, угля. Грохот и стук. Его инстинкты не находят здесь полного удовлетворения... Отсюда — неизбежное недовольство, отсюда - непрерывная попытка найти выход. В этом - основная причина революционности города».

В отличие от февральских событий большевистский переворот П. Сорокин воспринял как контрреволюцию: к власти, по его мнению, пришли «преторианцы». Пучина наконец-то разверзлась. Большевизм победил. Взятый большевиками курс на немедленное построение коммунизма в отдельно взятой стране не принес позитивных результатов. Новая власть удерживалась только благодаря насилию. Массовые бунты крестьян, выступления солдат и рабочих, апогеем которых стал Кронштадский мятеж 1921 года, заставили правительство начать третий этап революции - конструктивный, когда пришедшая к власти элита пытается создать и упрочить новый порядок социальной жизни взамен разрушенного старого.

Не разделяя политических воззрений большевиков, Сорокин вместе с тем не видел им никакой альтернативы и считал их победу неизбежной. Он оставил яркие и дерзкие характеристики лидеров большевиков, данные на основе эмоций. Так, лицо Ленина «напоминает ему лица врожденных преступников... Он скучный оратор», однако, считает П. Сорокин, он далеко пойдет, потому что избрал самый быстрый путь к власти и «полон решимости дать волю всему насильственному, преступному, непристойному». Н.И. Бухарина, Пятакова, Д.Б. Рязанова, Л.М. Карахана считал вполне достойными противниками и искренними людьми. Зиновьев представляется ему «отвратительным созданием», так как «он экстраординарный, моральный и интеллектуальный дегенерат!». Что касается мадам Коллонтай, то, считает П. Сорокин, «ее революционный энтузиазм - ничто иное, как удовлетворение ее сексуального сатириаза. Она ищет новые формы сексуального садизма». Троцкого он описывает как «театрального бандита и настоящего авантюриста», но признавал его несомненный ораторский талант и умение увлекать массы.

Итак, по мнению П. Сорокина, большевизм представляет огромную угрозу, к власти пришли «грабители», «убийцы», «предатели родины и революции». П. Сорокин пророчествовал, что «искупить вину вполне - нельзя ничем... Проклятья истории вам не избежать!». И далее: «Петля всеобщего презрения, ненависти и негодования вас задушит...». Так П. Сорокин пытался донести до народа мысль о том, что Октябрьская революция — настоящая катастрофа, бездна, которая поглотила Россию.

Факт свержения Временного правительства и роспуск Учредительного собрания, на выборах в которое от правого крыла эсеровской партии баллотировался Сорокин и набрал около 90% голосов в Вологодской губернии, а затем и ликвидацию партии эсеров П.А. Сорокин воспринял как крушение России. В итоге П. Сорокин задает вопрос: «Семнадцатый год дал нам Революцию, но что она принесла моей стране, кроме разрушения и позора? Открывшееся лицо революции — это лицо зверя, порочной и грешной проститутки».

Ни октябрь 1917года, ни последовавшие затем события не привели к однозначной оценке революции в российском общественном сознании. Одни проклинали революцию и утверждали, что вера в нее умерла и похоронена под лавиной тех бесчисленных жертв и страданий, которые она принесла России. Вера в революцию сменилась у них убеждением в необходимости служить идее частной собственности, восстановлению института монархии и верой в принципы консерватизма. Другие пытались либо оправдать то зло, которое принесла революция, политической необходимостью, совокупностью особенностей социальной обстановки того времени в России, либо снять ответственность с самой революции и перенести ее на отдельных политических лидеров и политические партии. Наконец, третьи считали, что вера в революцию должна быть восстановлена, всячески доказывая, с одной стороны, что русский народ был не готов к революции, а с другой, - утверждая, что подлинной революции в России еще не было. Был лишь дикий, бессмысленный бунт не желавших воевать людей.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Социокультурный контекст процесса глобализации
Национальная катастрофа в оценке Питирима Александровича Сорокина
Актуализация концепции социальной эволюции Г. Спенсера в современных условиях.
Психосоциальные основы общественной и частной благотворительности: исторический аспект
Категория «социальная трансформация», ее содержание и методологический смысл
Вернуться к списку публикаций