2009-07-09 19:30:18
ГлавнаяФилософия — Экзистенциально-гуманистическая антропология Н.А. Бердяева



Экзистенциально-гуманистическая антропология Н.А. Бердяева


«Гуманизм переживает кризис и крах, поскольку он приходит к сознанию самодостаточности человека». Таков один полюс оценки Бердяевым гуманизма. При этом он имеет в виду гуманизм эпохи Просвещения и его горячих сторонников в России первой половины XIX века. Этот гуманизм Бердяев нередко называет «плоским», подразумевая игнорирование им иррациональной стороны человека, его драматической и противоречивой духовной природы, абсолютизацию социально-политической проблематики и материальных аспектов в жизни личности. Но вместе с тем Бердяев пишет и об экзистенциальной диалектике гуманизма, проявившейся в творчестве Ницше, Маркса и, конечно, Достоевского». Именно «экзистенциальная диалектика гуманизма», исторический динамизм гуманизма и означают то, что отношение Бердяева к гуманизму есть не преодоление, но дополнение и развитие гуманизма предшествующих эпох. «Экзистенциальная диалектика гуманизма» уже у Достоевского приводит к пониманию того, что человек - это личность, неповторимая индивидуальность которой определяется не только ее разумностью, но и ее иррациональным духом, часто не согласующимся с «разумным» порядком. Герой «Записок из подполья» так рассуждает о жизни: «Хотенье может, конечно, сходиться с рассудком... но очень часто и даже большей частью совершенно упрямо разногласит с рассудком». «Я хочу жить для того, чтобы удовлетворить всей моей способности жить, - а не для того, чтобы удовлетворить одной только моей рассудочной способности». По логике «подпольного человека», самое дорогое для индивида - «свое собственное, вольное и свободное хотение, свой собственный, хотя бы и дикий каприз», «по своей глупой воле пожить», и потому «человек всегда и везде, где бы он ни был, любит действовать так, как он хочет, а вовсе не так, как повелевает ему разум и совесть». Человек, рассуждающий таким образом, отвергает позитивистский прогресс и грядущую мировую гармонию, отвергает фетишизм товаров, эгалитарную и эвдемонистическую мораль. Разумеется, за столь эпатирующей критикой рассудка и восхвалением «хотения» лежит стремление показать, что свобода человека обладает столь же фундаментальным статусом в человеке, как и его разум. И, как это характерно для Достоевского, он намеренно «перегибает палку».

«Экзистенциальная диалектика гуманизма» раскрывает новые горизонты гуманизма, то, что «к человеку должна быть применена не арифметика, а высшая математика. Судьба человеческая никогда не основывается на той истине, что дважды два четыре. Человеческая природа никогда не может и не должна быть рационализирована без остатка. Всегда остается иррациональный остаток и в нем - источник жизни, как, в прочем, и в разуме... Человеческое общество - это не чисто рациональное образование. В нем есть и законы, и регуляторы, и разумные установления. Но оно - не машина и не муравейник. Этого не допустит человеческая свобода, которая влечет к тому, чтобы «по своей глупой воле пожить», превращения общества в муравейник». Творчество Достоевского, Ницше, Маркса - это преодоление гуманизма во имя гуманизма, то есть преодоление ограниченного гуманизма эпохи Просвещения во имя гуманизма нового, в котором более полно и глубоко ставятся и решаются проблемы бытия личности.

У Достоевского, как и у Бердяева, на поверхности происходит как будто разрыв с гуманизмом эпохи Возрождения и Просвещения, а, по сути, идет мощное углубление понимания человека и гуманизма. Это углубление проблематики выразилось, прежде всего, в разработке такой коренной темы, как вопрос о свободе человека, в которой оба этих великих мыслителя видели его особый знак достоинства и ответственности. Не случайно Бердяев в работе о Достоевском так много и так восторженно пишет о нем как о настоящем глашатае духовной свободы: «Свобода стоит в самом центре миросозерцания Достоевского. И сокровенный пафос его есть пафос свободы». Бердяев уточняет, что «свобода для него (Достоевского) есть и антроподицея и теодицея, в ней нужно искать и оправдания человека, и оправдания Бога». Особенность гуманизма Достоевского состоит в том, что этот гуманизм внедряется в область религиозного и начинает распространяться даже на Бога. Достоевский, подмечает Бердяев, «раскрывает Христа в глубине человека, через страдальческий путь человека, через свободу. Религия Достоевского по типу своему противоположна авторитарно-трансцендентному типу религиозности. Это - самая свободная религия, какую видел мир, дышащая пафосом свободы».

Это обстоятельство мы хотели бы отметить особо, поскольку здесь происходит нечто весьма необычное и даже революционное для истории гуманизма: гуманистические ценности перестают быть чисто человеческими и экстраполируются на трансцендентное. Речь, таким образом, невольно идет о том, чтобы распространить ценности гуманизма, исторически рождавшиеся в ходе дистанцирования человека от Бога, а в социальном плане - в ходе секуляризации и формирования светского образа жизни, начинают проникать в область религии и гуманизируют ее. Только пройдя «школу» Возрождения и Просвещения, можно было с такой человечностью говорить о Боге. Среди таких гуманизирующих Бога ценностей Достоевский (как и Бердяев) называет любовь, страдание или трагедию и свободу.

Свобода наполняется более глубоким содержанием. Если прежний гуманизм подчеркивал, прежде всего, свободомыслие, свободу познания, социальную свободу и свободу как право, т.е. юридическую ее сторону, то в русской философской традиции, особенно у Достоевского и Бердяева, свобода приобретает собственно антропологическое и метафизическое измерение. Свобода становится экзистенциальным знаком гуманизма.

Именно в свободе рождается и длится человеческая жизнь, и в свободе происходит развитие исторической драмы. Свобода, подчеркивали и Достоевский и Бердяев - это другая, наряду с разумностью, фундаментапьная характеристика человека. Она иррациональна, её истоки в духовных глубинах личности, в человеческом «подполье»: «Человек пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему этому положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент».

Как же сам Достоевский относится к рассуждениям «подпольного человека»? Бердяев дает такой ответ: «Миросозерцание подпольного человека не есть положительное миросозерцание Достоевского. В своем положительном миросозерцании Достоевский изобличает пагубность путей своеволия и бунта подпольного человечества. Это своеволие и бунт приведут к истреблению свободы человека и к разложению личности... Он будет до конца отрицать рационализацию человеческого общества, будет до конца отрицать всякую попытку поставить благополучие, благоразумие и благоденствие выше свободы, будет отрицать грядущий Хрустальный Дворец, грядущую гармонию, основанную на уничтожении человеческой личности».

Достоевский, безусловно, связывал свободу с ответственностью личности. «Человек должен пройти через свободу» во имя духовной цельности и просветленности. Иррациональная и часто разрушительная свобода подпольного человека должна быть преодолена положительным творчеством личности, осознающей свое творческое призвание и долг перед другими людьми. Эта тема будет одной из главных в философии XX века и в творчестве самого Бердяева, и это есть уже новое, проходящее как бы по второму кругу гуманистическое понимание свободы, когда она понимается как сложнейший феномен, связанный как с метафизикой человеческого существования, так и с моралью, разумом и ответственностью.

Для раскрытия вопроса о коллизии человеческой свободы и веры в Бога большое значение имеет выяснение их ценностного соотношения. В истории, писал Бердяев, совершается эмансипация человека. «Человек выходит из-под внешней формы, внешнего закона и страдальческими путями добывает себе внутренний свет». Идея власти авторитета заменяется идеей ответственности индивида, осознающего свою ответственность именно в состоянии свободы. Это одна из главных идей гуманизма, которую поддерживает и современный гуманизм.

Достоевский много внимания уделяет бунтарству. Да, свобода может означать и бунт, если она не сдерживается высшими идеалами и основывается на эгоистических инстинктах. По мнению Бердяева, «Достоевский с потрясающей гениальностью раскрывает эту судьбу.

Человек должен идти путем свободы. Но свобода переходит в рабство, свобода губит человека, когда человек в буйстве своей свободы не хочет знать ничего высшего, чем человек». В этом пункте у Бердяева возникает соблазн приписать гуманизму желание превратить человеку в человекобога. По его мнению, в признание человекобога как высшего существа и состоит один из самых больших недостатков гуманизма. Стремясь обойти эту проблему, и Достоевский, и Бердяев обращали свою критику в адрес клерикализма и исторического христианства. Вот почему Достоевский стремится показать природу всякого тоталитаризма и прежде всего клерикального. В конечном итоге, в основе всякого тоталитаризма лежит неверие в человека и его свободу. Провозглашение внешнего авторитета, исключительности, обязательности следовать пусть даже самым благим истинам - таит в себе угрозу человеческой свободе. Принуждение человека следовать определенным ценностям может иметь очень убедительное оправдание, оно может быть необходимым, но никогда спасительным. Великий инквизитор - рационально мыслящий аморалист, который сводит ценность свободы к нулю. В других людях он не видит личность и относится к ним как к безликим единицам безликой массы. Великий инквизитор убежден в слабости человека и в склонности его к порокам. Свобода сама по себе - состояние внеморальное. Многие к ней просто не готовы и гораздо комфортнее чувствуют себя в неволе, под чьим-либо водительством. Великий инквизитор полагает, что просвещение человека должно осуществляться насильственно, человеку, независимо от его воли, должны прививаться определенные нормы и ценности. По этой логике внутреннее духовное самоопределение пагубно, так как не гарантирует необходимого великим инквизиторам результата.

Бердяев считает, что в «Легенде о Великом Инквизиторе» Достоевский показывает исключительную значимость духовной ответственности, свободы и любви, преображающей и возвеличивающей личность. Это одна из главных идей Бердяева, идея о том, что свобода и любовь придают личности неповторимую индивидуальность и способность к творческому осуществлению самых высоких человеческих предназначений. Что же касается образа великого инквизитора, то его цинизм и псевдоморальные рассуждения суть не столько признак здравомыслия, сколько неспособность уважать человека, нежелание увидеть в другом личность. Он относится к людям не как к «Мы», но как к «Они», то есть как к слабым существам, непросвещенным и непросветленным некой великой истиной, ведомой немногим, одним из которых и является великий инквизитор. Великий инквизитор осмысливает многообразие личностей преимущественно с точки зрения своего «Я», без учета онтологической суверенности «Я» другого. Этот ущербный эгоцентический взгляд на человека лежит в основе сознания всякого деспотизма. Такого бездушного расчета совершенно недостаточно для постижения подлинной человеческой природы, личности другого. Как и Достоевский, Бердяев убеждает, что подлинное постижение человека возможно только через любовь. Будучи человеком религиозным, Бердяев стремится ввести идею свободы в русло христианского учения о свободной жертве и любви Христа. Он отмечает, что «идея авторитета в религиозной жизни противоположна, тайне Голгофы, тайне Распятия, она хочет Распятие превратить в принуждающую силу этого мира... Достоевский остается верен распятой правде, религии Голгофы т.е. религии свободы. Но историческая судьба христианства такова, что эта вера звучит как новое слово в христианстве. Христианство Достоевского есть новое христианство... Достоевский в своем понимании христианской свободы как бы выходит за пределы исторического православия».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425
26                        




Интересное:


Динамика базовых структур социума и процесс глобализации
Софиология во всеединстве Вл. Соловьева
Концепция человека в философии И.А. Ильина
Глобализация и проблема войн в современном мире
Обоснование морали в британской философии «морального чувства» как объект критической философии И. Канта
Вернуться к списку публикаций