К критике этики дискурса

6. Консенсус как критерий

Кант строит свою моральную теорию, рассматривая рациональное поведение изолированного субъекта, генерализирующего принцип, которым определяется это поведение. Отказываясь от кантовского монологизма, Хабермас надеется обосновать когнитивный подход к этике в своей теории истины на основе консенсуса, где рациональный консенсус заменяет категорический императив. Идея консенсуса - характерная черта политических теорий социального контракта: от Руссо до Роулса. Идея Руссо об общей воле, лежащая в основе категорического императива Канта как значимого для всех, имеет отдаленный отклик в понятии Роулса о пересекающемся консенсусе, подразумевающем построение минимальной политической системы.

Следуя Руссо, полагавшему, что общая воля всегда права, Кант обосновывает принцип или максимум действия, на основе его универсализируемости. Если идея универсальна, если она потенциально подходит каждому, то она должна быть приемлема как принцип действия для всех рациональных существ. Все же, поскольку кантовская процедура соотносится с тем, что правильно, а не с тем, что полезно, она полностью игнорирует возможные последствия.

Здесь корень гегелевской полемики с Кантом, идею которой можно приблизительно выразить в том, что справедливое, или морально корректное, полезно лишь случайно. Зная об этом возражении, Хабермас, в свою очередь, переопределяет справедливое как полезное в квазиутилитарном плане, согласно своей идее, что мы можем принять нормы как обоснованные, если только они могут быть приняты как таковые и другими, которые учитывают все типы возможных последствий. Иными словами, его теория полагается на рациональный консенсус, исходя из утилитарной перспективы для процедуры решения.

Консенсус для Хабермаса - основа его концепции этики дискурса. Но консенсус - понятие проблематичное, особенно как основа этической теории. Николай Решер в своей интересной книге недавно критиковал консенсус с точки зрения демократического плюрализма. Он убедительно показывает, по-моему, вполне корректно, что консенсус, в лучшем случае,- один из факторов в определении способа действия 37.

Конечно, идея достигаемого любой ценой политического консенсуса открывает путь консенсусу насильственному, даже тоталитаризму, и представляется отрицающей саму возможность законных разногласий, которые теперь кажутся непостижимыми и, безусловно, неразрешимыми. Оруэлл и сами реальные формы тоталитаризма в нашем беспокойном веке, говорят по-разному, но одинаково убедительно, об опасностях насильственного консенсуса в политике, науке и других сферах жизни.

Альтернатива - консенсус, достигаемый свободно, значит, добровольно. Но надежды на то, что консенсус свободно достижим на практике, могут оказаться бесполезными. Чтобы это понять, достаточно посмотреть на интеллектуальные традиции. Интеллектуальное исследование происходит в процессе спора, который, подобно лечению у психоаналитика, может тянуться бесконечно. Нет оснований утверждать, что оно быстро или когда-нибудь вообще дойдет до конечного заключения, приемлемого для всех сторон. Было бы рациональным, а не иррациональным, и проявлением хорошей, а не плохой веры продолжать не соглашаться даже по фундаментальным вопросам, поскольку разные дискутирующие судят, исходя из различаемых, различных, часто несравнимых точек зрения. На интеллектуальной арене несогласие есть проявление нормальности, а не сумасшествия. Фактически, насколько вообще возможен дальнейший прогресс в результате дебатов, он предполагает несогласие среди сторон, участвующих в дискуссии. Если бы Хабермас был корректным, то мы могли бы ожидать, что адекватность его собственной теории будет результатом консенсуса. Все же это маловероятно, и никто, даже он сам, этого не ждет.

Есть множество сфер, где консенсус - просто ничего не значащий критерий. Конечно, нет никакого консенсуса в литературной критике, или в поэзии, или в философии. Пирс отстаивает консенсус среди информированных наблюдателей как операциональный критерий того, что считается истинным в данный момент. Ведь даже физика, ныне часто рассматриваемая как стандарт истинности, аналогично взглядам Венского кружка, стремится допустить определенные расхождения во взглядах, например, в споре об интерпретации квантовой механики. Кун показал, что научный консенсус неустойчив, и время от времени открывает путь к новому консенсусу 38 .. Флек, далее, показал, что, по крайней мере в науке, то, что кажется консенсусом, основывается на факторах, которые не являются и не могут являться вполне рациональными 39.

По меньшей мере спорно, что недостаток консенсуса в академической среде, так же как и на политической арене, менее полезен, чем его наличие. Дж. С. Милль убедительно показал, что общество, где есть различные, сталкивающиеся точки зрения от этого лишь выигрывает. Дискуссия, которая не может завершиться согласием, обогащается из-за расхождений. Исследование на основе разных теорий, особенно тех, что бросают вызов базисным предпосылкам, продвигает дискуссию.

7. Рациональный консенсус и объективная истина

Есть еще одна проблема, касающаяся предполагаемой связи между рациональным консенсусом и истиной. Соединение консенсуса со стремлением к истине восходит к традиции сократовской диалогической практики. Сократ просто предположил, что посредством ничем, кроме разума, не связанной дискуссии, дискутирующие могут и обязательно придут к истине.

Эта идея в высшей степени проблематична. Возможно, что ничто не в силах заменить свободную и честную дискуссию. Но хотя мы вправе и даже обязаны относиться к подобной дискуссии как к приемлемому способу нахождения истины, было бы существенной ошибкой отождествлять согласие с истиной. В истории философии, как и в других дисциплинах, бывали периоды, когда широкий консенсус временно достигался по поводу тезисов частной теории, а впоследствии она отбрасывалась. Этот феномен еще более распространен в области политики. Национал-социализм пришел к власти в Германии через демократические выборы. Коммунисты выиграли свободные выборы в Чехословакии в 1948 г. Одно время существовал широкий консенсус об оправданности американской интервенции во Вьетнаме. Широко распространенный феномен развертывания, а в последующем исчезновения консенсуса достаточно значим, чтобы побудить нас быть внимательными к опасностям единства убеждений, возникающего из согласия среди тех, кто стремится к истине.

Сомнительно, что возникновение консенсуса есть что-то большее, чем случайность. Поскольку может быть консенсус без истины и истина без консенсуса, то весьма очевидно, что консенсус и истина между собой не связаны. Многие авторы придерживались более осторожного взгляда относительно когнитивных требований консенсуса. Прагматическая концепция Пирса, по которой истина есть то, с чем соглашается информированное сообщество ученых, признаёт, что мы никогда не можем считать свои нынешние верования избавленными от дальнейшей ревизии. Это не мешает нам разрабатывать определенные нормы общения для оправдания наших требований, таких, как опора на науку, что рекомендовали и Селларс, и вслед за ним Дэвидсон для борьбы с традиционными народными предрассудками, принимающими форму «народной науки».

Но даже если мы согласимся, что социальный процесс дискуссии не ведет с необходимостью к истине, хабермасовская теория останется под вопросом. Хорошо известная концепция справедливости как честности Роулса предполагает пересекающийся консенсус, который, поскольку он уже негласно существует среди членов плюралистического, демократического общества, просто нуждается в раскрытии. Хабермас же подразумевает совершенно иную форму консенсуса, который пока не существует, но должен быть реализован. Но, как напоминает нам дискуссия по проблеме универсального здоровья, просто нет оснований утверждать, что консенсус может быть когда-либо достигнут по фундаментальным проблемам.

Хабермас выказывает желание ограничить масштаб этики дискурса, как он говорит: «узко очерченными вопросами морали, сфокусированными на проблеме справедливости» 40. Все же в демократической политической системе,- где проблемы не могут быть решены лишь на чисто политической основе, хотя политические, даже идеологические рассуждения, возможно, никогда не прекращаются,- дискуссии по основным проблемам, особенно касающимся справедливости, имеют тенденцию быть затянутыми, даже неразрешимыми. Узко очерченные вопросы морали, сфокусированные на справедливости, к которым стремится Хабермас, не могут быть решены в рациональном диспуте. Один из многих последних примеров - продолжающийся спор о праве женщин на аборты, которое одни считают фундаментальным правом, наравне со свободой слова, а другие рассматривают как эквивалент убийства.

В сфере легальной деятельности достичь консенсуса не легче, чем где-либо вообще. Верховный суд, Конгресс и Президент часто расходятся по конкретным вопросам. Верховный суд Соединенных Штатов озабочен интерпретацией Конституции - в споре, который длится уже более двух столетий, а конца ему не видно. Хотя консенсус время от времени и достигается по частным вопросам, даже это не гарантировано от пересмотра, так как состав Суда меняется. Можно смело сказать, что так называемого рационального консенсуса по подобным вопросам никогда не было и, очевидно, никогда не будет.

8. О неадекватном понимании Хабермасом кантианской природы этики дискурса

Провозглашенная Хабермасом попытка достичь гегелевских целей с помощью кантовских средств предполагает, что его собственная теория в определенном существенном смысле кантианская и что она достигает гегелевских целей способом, отличающимся от гегелевской теории. Это утверждение вдвойне сомнительно. Хабермас производит впечатление человека, неадекватно понимающего природу собственной теории, кантианской скорее лишь по названию. Она несомненно кантианская в том, что касается когнитивного подхода к морали как части более широкой проблемы знания. Но не-кантианские, даже антикантианские аспекты этики дискурса, начиная с ее названия, столь очевидны, что возникает вопрос: почему вообще Хабермас провозглашает приверженность Канту?

Томас Маккарти, наиболее выдающийся американский ученик Хабермаса, осторожно утверждает лишь то, что теория Хабермаса ближе к традиции Канта, чем к другим 41. Среди различий между теориями Канта и Хабермаса особенно значимы те, что определяют статус последней как апостериорной, не-монологической, консеквенциалистской теории этики, ограниченной прояснением условий, при которых участники могут рационально решать моральные и этические вопросы 42. Начать с того, что Кант озабочен теорией морали, а не теорией этики. Выбор термина «Этика дискурса» с трудом можно обосновать, исходя из цели Хабермаса, состоящей, по его утверждению, в достижении цели Гегеля. Но это не цель Канта.

Более трудно оправдать другие различия между кантианским подходом к морали и этикой дискурса, если отстаивать кантианский статус последней. Хабермас неоднократно характеризовал моральную теорию Канта как монологическую, и это было принято без комментариев в дискуссии о хабермасовской теории. Но, строго говоря, подход Канта вообще не монологичен, поскольку он предполагает различие между рациональным субъектом и индивидом. Кантовский антипсихологизм, так же как и, например, гуссерлевский 43, предотвращает, будучи последовательно проведенным, любую попытку отождествления трансцендентального субъекта и конкретного человеческого индивида 44.

Хабермасовское допущение множественного субъекта для норм, касающихся всех, менее противоречиво, чем перенос нормативного обоснования с априорного на апостериорный уровень. Естественно, что деонтологическая теория самого Канта не является и не может считаться консеквенциалистской. Очевидный консеквенциализм Хабермаса дает ему возможность избежать в ряде случаев гегельянской критики, которая обоснованно указывает, что теория Канта оторвана от практической жизни. Но законный интерес Хабермаса к следствиям, очевидно, не соответствует деонтологической природе кантовской теории. Рассматривая последствия принятия тех или иных норм, Хабермас может добиться отклонения гегелевской критики. Но он оставляет в своем тылу теорию, которая определяет, что должно быть сделано, игнорируя, что уже сделано или его границы 45. В то время как аристотелевская этика и утилитаризм интересуются последствиями, они не важны с точки зрения Канта. Все же необходимость, которую Кант считал обязательной для норм, не может вытекать из практического консенсуса, в лучшем случае дающего лишь всеобщность.

Хабермас специально ограничивает свою теорию этики дискурса прояснением условий рационального решения моральных и этических вопросов. Это ограничение явно не соответствует кантовским принципам морали, направленным на практическую полезность. Несмотря на то что он придает особое значение обстоятельствам, Хабермас, как ни странно, не интересуется практическими вопросами повседневной жизни, но, скорее, теми теоретическими проблемами, что из них вытекают. По этой причине его приверженность к знанию реальных последствий принятия тех или иных моральных норм выглядит сомнительной. Далее, есть очевидное следствие, касающееся полезности теории Хабермаса. Ограничив этику прояснением того, что является главным в процессе осуществления решения в конкретной ситуации, он в результате получает теорию, лишенную какой-либо практической ценности.

9. Заключение

По причинам, изложенным выше, Хабермасу не удалось получить гегелевские выводы с помощью кантовских средств. Скорее, он снова возвращается к известной проблеме когнитивного подхода к этике, который везде, подобно кантовской модели или ее более поздним формулировкам, приносит социальную полезность в жертву эпистемологическим целям. Его попытка не удалась по двум причинам. С одной стороны, его теория не является вполне кантианской,- не более чем, скажем, теория самого Гегеля, которая, по его собственному признанию, вдохновлялась критической философией. С другой стороны, несмотря на провозглашенные цели, этика дискурса не добилась того, что требовал Гегель. При любой разумной интерпретации Гегель добивается практической релевантности, которой, как показывает его критика, не достает кантовской концепции морали. Именно это Хабермас отвергает в своем сведении этики дискурса к более теоретической, но менее практически релевантной цели, бесполезной для повседневной жизни - прояснения основания морали и этики.

Отсюда немедленно следуют два вывода. Первый, весьма очевидный, состоит в том, что трудности этики дискурса отражаются на позиции, из которой она вытекает. Этика дискурса предполагает теорию коммуникативного действия, возникшую из хабермасовской критики исторического материализма под кантианским углом. Его критика обоснована на различении между работой и взаимодействием, или работой и коммуникацией. Его неуспех в демонстрации релевантности либо этики дискурса, либо коммуникативного действия, из которого она вытекает, предполагает, что усиление эпистемологических возможностей социальной теории - общий проект, мотивирующий критику и попытки переформулировать Маркса и марксизм - требует отказа от ее социальной релевантности. Иными словами, когда социальная теория затрагивает традиционные эпистемологические нормы, она теряет общественное значение.

Второй и менее очевидный вывод в том, что нужно извлечь урок относительно связи между моралью и этической жизнью. Значение попытки Хабермаса достичь гегелевских целей кантовскими средствами частично снижается из-за его несколько искусственного разделения между неоаристотелизмом или комму нитаризмом и гегелевским критицизмом. Гегель во многом остается аристотелианцем, прежде всего благодаря контекстуализму, отделяющему его понимание этической жизни от моральности в смысле Канта. Маркс иногда кажется левым аристотелианцем. В этом плане этика дискурса может рассматриваться как последний этап диспута, начатого аристотелевской критикой Платона. На платоновскую концепцию этики как чистой науки Аристотель отвечал возражением, что политика включает этику 46. Успешная переформулировка кантовской теории морали, преодолевающая гегелевские возражения о ее полной бесполезности, способствовала бы восстановлению античной идеи, что чистая теория - законное основание общественной жизни. Напротив, неспособность Хабермаса сделать это лишь усиливает противоположное мнение, что чистая теория познания полезна только для философов и прочих схоластов.

В центре внимания этой статьи - как раз провозглашенная Хабермасом попытка достичь гегелевских целей кантовскими средствами. Я не рассматривал специально то, насколько теория этики дискурса жизнеспособна. Тем не менее я скептически отношусь к перспективам хабермасовского проекта. И закончу кратким замечанием о причине моего неверия в реальный шанс на успех чего-либо подобного когнитивному подходу к этике. Лучше всего это видно на отношении между так называемым когнитивным подходом к этике и концепцией субъекта.

Хабермасовская теория этики дискурса предполагает когнитивизм в этической среде, что, в свою очередь, влечет абстрактную концепцию субъекта. Философы, подобные Канту, Гуссерлю и, в самое последнее время, Хабермасу, озабочены внеисторической теорией знания, не способной учесть исторической природы человека, для которого она якобы необходима. Но поскольку человек историчен, знание зависит от исторического процесса. Если притязания на знание зависят от знающего субъекта, то они должны проявляться в потоке истории 47. Конечно, Хабермас знает об этой проблеме. Несмотря на свою очевидную симпатию к Канту, которого он считает носителем лучших черт программы Просвещения, Хабермас допускает, что попытка вывести социально релевантную теорию из самого разума уже не правомерна. Все же в своем когнитивном подходе к этике он продолжает отдавать предпочтение эпистемологической объективности перед социальной полезностью. Но вместо того, чтобы отказываться от социальной релевантности ради возврата к эпистемологической объективности, нам следовало бы соединить оба аспекта в теории, сформулированной под углом зрения исторического субъекта.