2014-03-16 21:06:35
ГлавнаяФилософия — Личность Владимира Соловьёва и её влияние на становление философии всеединства



Личность Владимира Соловьёва и её влияние на становление философии всеединства


Начиная разговор о личности Владимира Сергеевича Соловьёва, я хотела бы привести в качестве своеобразного «эпиграфа» слова самого Вл. Соловьёва, сказанные им об Огюсте Конте. И в данном случае, переадресую их ему самому, упреждая этим своё исследование.

«Для воскресения мёртвых, - писал Вл. Соловьёв (а ведь любое обращение к прошлому, попытка понять его и принять и есть такое воскресение), - как и для всякого другого дела, знание и любовь ещё не составляют самого дела, а лишь необходимое его условие: без них его нельзя совершить, потому что нельзя начать. <...> Вот перед нами сегодня один из бесчисленных отшедших. Нам и в голову, конечно, не приходило предварять для него всеобщее воскресение, - и, однако, мы это начали. Прежде чем прийти на эти поминки, я лучше прежнего познакомился с Контом и полюбил его. Вот уже первый шаг или два первых шага - узнать и полюбить. А затем если мне удалось и некоторым из вас передать верное понятие об этом отшедшем и доброе чувство к нему, то вот уже и третий шаг». Вот пример философской толерантности на все времена: изучи, пойми, прими и полюби - так ты своими силами приблизишь всеобщую победу над смертью. И обратно - забвение прошлого, незнание его, а отсюда и нелюбовь к нему приближает и всячески способствует смерти как отдельного человека, так и целой нации, и даже всего человечества.

Как писал близкий друг и современник Соловьёва В.Л. Величко: «Лучшее, обаятельнейшее, величайшее из всего утраченного русским обществом с безвременной кончиною Владимира Сергеевича Соловьёва - это он сам». К счастью о личности Владимира Соловьёва осталось очень много воспоминаний. И даже по тому, как эти оценки разнятся между собой, можно догадаться, насколько интересной и многогранной была его личность, не оставившая равнодушным ни одного из знавших его людей.

Одной из главных отличительных черт этой личности была её цельность. Та внутренняя цельность, которая оказалась способна выносить и родить идею цельного органического знания. Внутренняя цельность, способная на «творческую эволюцию», означающую не замену одних взглядов другими, а неутомимый поиск адекватного выражения своим гениальным прозрениям. Очень точно выразил этот личностный аспект творчества Вл. Соловьёва С.П. Заикин: «...В них, в этих метаниях есть глубокая закономерность, и свидетельствуют они совсем не о непостоянстве Соловьёва, а наоборот, о его верности одной-единственной идее, или, точнее, религиозной интуиции, настоятельно требовавшей осмысления и выражения в слове и образе. Процесс уяснения сущности этой интуиции и ознаменовался у Соловьёва крайностями его философско-мистических увлечений».

Личность Вл. Соловьёва легендарна, и давно уже обросла всевозможными предрассудками. Много страниц исследований посвящено теперь устранению этих предрассудков, и на месте этих развенчанных мифов очень медленно выступают подлинные, таинственные его черты.

Одна из тайн личности Вл. Соловьёва в его мистицизме. Не в том «философском мистицизме», который он отчётливо декларировал уже в «Философских началах цельного знания», а в самом натуральном мистицизме его личности.

«Мистицизм» философский, как отмечали независимо друг от друга В.Ф. Асмус и А.Ф. Лосев был у Вл. Соловьёва исключительно рационален. Более того, несколько упрощая самого Вл. Соловьёва

А.Ф. Лосев писал: «Под мистицизмом Вл. Соловьёв понимает просто цельное знание <...>, а в более развитом виде <...> учение о всеединстве». В действительности Вл. Соловьёв не отводил мистицизму даже такого общего значения в своей философской системе. «Мистическое знание может быть только основой истинной философии - писал он, - ему необходимо ещё, во-первых, подвергнуться рефлексии разума, получить оправдание логического мышления, а во-вторых, получить подтверждение со стороны эмпирических фактов».

Совсем иного рода личностный мистицизм Вл. Соловьёва, его реальная принадлежность «другому» миру, о которой он чаще проговаривался в своих стихах, нежели в философских сочинениях.

Не веруя обманчивому миру,

Под грубою корою вещества

Я осязал нетленную порфиру

И узнавал сиянье Божества...

Об этой принадлежности, по всей видимости, лучше всего написал А. Блок. Как поэт он точнее угадал «другой - нездешний» образ рыцаря-монаха. «Это был «честный воин Христов». Он занёс над врагом золотой меч. Все мы видели сияние, но забыли или приняли его за другое. <...> Тот же взгляд, углублённый мыслью, твёрдо устремлённый вперёд. Те же стальные волосы и худоба, которой не может скрыть одежда. Новый образ смутно напоминает тот, живой и блестящий, с которым мы расстались недавно. Здесь те же атрибуты, но всё расположилось иначе; всё преобразилось, стало иным, неподвижным; перед нами уже не здешний Соловьёв».

Именно этот образ, по мнению Блока, и должен быть исходным для понимания феномена Вл. Соловьёва. И, может быть, поэтому С.Н. Булгаков считал, что в своих стихах Вл. Соловьёв воплотился точнее и глубже, чем в своих сочинениях. «И всё определённее напрашивается мысль, что в многоэтажном, искусственном и сложном творчестве Соловьёва только поэзии принадлежит безусловная подлинность, так что и философию его можно и даже должно поверять поэзией». Столь парадоксальная точка зрения говорит, скорее, о неисчерпаемой глубине Вл. Соловьёва, нежели о преувеличении С.Н. Булгакова. «Великим духовидцем - вот кем был Владимир Соловьёв», и мы находим тому немало свидетельств в воспоминаниях его друзей и в его собственных письмах.

В своём мистическом видении Вл. Соловьёв прозревал главным образом два существа. Одно из них - Мировая Душа или Вечная Женственность - принадлежало, безусловно, миру высшему, той светлой и; должной реальности, о которой он возвещал в своей философии. Второе существо - которое он сам предпочитал не называть вслух - принадлежало миру низшему, причём гораздо более низшему, чем сам мир «вражды и раздора», в котором всем нам приходится жить. Однако в своей философской системе Вл. Соловьёв говорит только о двух мирах, таким образом, третий мир возникает в его мистике как бы «незаконно». Идею «ада» или «мира возмездия» Соловьёв, безусловно, отрицал. Таким образом, остаётся предположить, что этот «ад» неразрывно связан с нашим собственным материальным существованием, и что библейское изречение «мир во зле лежит» имело для Вл. Соловьёв реальный, вполне осязаемый смысл.

И действительно, в «Духовных основах жизни» Вл. Соловьёв констатирует, что «зло есть всемирный факт», а «смерть только въявь обнаруживает тайну жизни, - показывает, что жизнь природы есть скрытое тление». Но именно на этой «тёмной основе разлада и хаоса невидимая сила выводит светлые нити всеобщей жизни и слаживает разрозненные черты вселенной в стройные образы». Нет никакого «промежуточного» мира между хаосом и космосом, между бессмыслицей распадения и смыслом всеединства, но есть единственный мир, который из тьмы небытия непрерывно восходит к свету сущего. То, что мы называем реальностью, тем осязаемым миром, в котором нам всё понятно и привычно, есть только временное сочетание двух стихий, обе из которых одновременно проявляются в мире: одна в виде бессмысленного факта, на который нельзя закрыть глаза, другая в виде осмысленной возможности, которая только и организует мир как целое.

Получается, что «мистик» Вл. Соловьёв живёт в двух реальных мирах одновременно, тогда как всё остальное человечество лишь балансирует на призрачной грани.

Милый друг, иль ты не видишь,

Что всё видимое нами -

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Соловьёв потому и был истинным мистиком, что не ощущал в своём видении мира чего-либо необычного. Ему казалось, что все должны видеть то же, что и он, по той простой причине, что это есть на самом деле. Очень показателен следующий отрывок из воспоминаний B.Л. Величко:

«Лесков стал припоминать разных общих знакомых и, между прочим, сказал об одном из них:

- Представляете, он даже верит в существование бесов, ха-ха-ха!

Владимир Сергеевич вздрогнул, глаза его странно загорелись, и он прерывисто произнёс:

- Да какой же человек, внимательно всматривающийся в жизнь, может не верить в существование бесов?!

Это было сказано тоном такого убеждения, что перед нами как будто приподнялась завеса чего-то невидимого и страшного. Лесков машинально произнёс:

- Ну, конечно! Ещё бы!..

Припоминая впоследствии этот факт, Лесков говорил мне, что совершенно искренне согласился в ту минуту с Владимиром Соловьёвым».

Иногда Вл. Соловьёв всерьёз ставил эту человеческую «близорукость», относительно известных ему событий иной реальности, в вину кому-либо из «великих мира сего». Известно, в частности, что его отрицательное отношение ко Л.Н. Толстому усугублялось непониманием последним всей серьёзности эсхатологической ситуации. В разговоре с В.Л. Величко, Вл. Соловьёв сказал однажды, что Толстой как человек высочайшего духовного потенциала просто не имеет морального права так долго и глубоко заблуждаться, потому что «времени нет!» на его заблуждения. Сохранилось также очень показательное в этом отношении полемическое письмо Н.Н. Страхову, в котором, в частности, говориться: «Я не только верю во всё сверхъестественное, но, собственно говоря, только в это и верю. Клянусь четой и нечетой, с тех пор, как я стал мыслить, тяготеющая над нами вещественность всегда представлялась мне не иначе, как некий кошмар сонного человечества, которого давит домовой...».

Вл. Соловьёв жил в некотором целостном мире, где не было чётких границ между сном и бодрствованием (известно, что он видел вещие сны, иногда длительное время записывал их содержание, во сне часто продолжал работать), между молитвой и разговором с Душой Мира (Известна его «Молитва об откровении великой тайны», которая предшествовала поездке в Египет), между заклинаниями (знал заклинание против бесов) и общением с усопшими (беседовал со своим учителем П.Д. Юркевичем во сне, а также во время единственного экспериментального спиритического сеанса). Для него всё существовало реально, одновременно, прозрачно, и через это настоящее противостояние силам разъединения и хаоса, он обретал философское понимание всеединства, строил свою философскую систему, которая многим до сих пор представляется фантастическою.

Из всего сказанного можно заключить, что Вл. Соловьёв не создавал специальной философской системы. Она слагалась самопроизвольно как более или менее рациональное отображение того, что есть на самом деле, что есть истинно-сущее, а не только наше представление о нём. Вл. Соловьёв - скорее вестник, чем философ. Он просто видел, что здесь всё не так, как оно должно быть, осознавал это должное и выражал его через положительную критику отдельных (отвлечённых) начал здешнего мира. Именно в этой положительной критике и заключается практическая реализация духа всеединства.

Дабы не отрицать все частные, односторонние и отвлечённые моменты «здешнего» мира, тем самым перекрывая им доступ ко всеединству и, таким образом, ставя само всеединство под вопрос, Вл. Соловьёв высмеивал «недолжное» соотношение вещей. Своим смехом он разрушал ложное самоутверждение отдельных элементов, побуждая их выстраиваться в новый порядок, соответствующий организму истинно-сущего. Вот почему, раскрывая основные аспекты личности Вл. Соловьёва, особое внимание следует уделить именно его смеху. «Смысл смеха Владимира Соловьёва поразительно адекватен его философской концепции - концепции всеединства мира и целостности знания. Бессознательно, а может быть, и осознанно Соловьёв защищался им от ловушек всякой односторонности и в философии, и в жизни...».

Сам Вл. Соловьёв начал писать об огромной метафизической важности смеха ещё в своей ранней рукописи «София». Здесь он говорит о смехе как об одной из метафизических потребностей человека. «Человек может быть легкомысленным, может смеяться и это доказывает его свободу. - пишет Вл. Соловьёв - Но, очевидно, что человек может быть свободен от внешней необходимости мира явлений лишь постольку, поскольку он не принадлежит этому миру целиком, поскольку он не является исключительно природным существом. Он может быть свободен от одного мира, лишь в том случае, если принадлежит также и другому. Таким образом, человеческий смех, доказывая природную свободу человека, доказывает тем самым его качество метафизического существа».

Но это, так сказать, теоретическая сторона вопроса. Что же касается практики, то главным предметом собственного смеха и всякого рода иронических замечаний был и оставался он сам.

Отдавая себе отчёт в масштабах своего философского дерзновения - сделать свой философский разум вместилищем истинно-сущего, разумом Истины; принимая также на себя всю ответственность своей метаисторической задачи - стать провозвестником воплощения Вечной Женственности на Земле; не желая даже перед лицом самого Антихриста отступить от реализации утверждаемой всеединой идеи, Вл. Соловьёв был при этом абсолютно лишён человеческой гордыни. Одним из важных оснований его удивительного христианского смирения было его чувство юмора, острая (временами даже безжалостная) самоирония.

«В лето от сотворения мира 7382-е, от воплощения же Бога Слова 1874, в 25-й день сего сентября, в половине 11-го часа по полуночи, благополучно и торжественно прибыли мы в царствующий град Санкт-Петербург, освещённый ярким северным сиянием солнца, в чём нельзя не видеть особенного действия промысла Божия», - писал родителям B.C. Соловьёв, накануне защиты своей магистерской диссертации. И тон его письма обусловлен не обычной весёлостью, а вполне искренней гордостью за себя и какой-то даже исключительной уверенностью в своих силах. Но нет и не может быть другой адекватной формы для этой уверенности, как только шутка и ироничное высмеивание собственной важности.

Трудно представить себе Вл. Соловьёва со всею серьёзностью пишущего сочинение типа «Моё философское мировоззрение», или выпускающего сборник собственных афоризмов. Однако это не значит, что он не относился к себе или к своим занятиям серьёзно. Просто серьёзность его была оборотной стороной поистине детской искренности и простодушия.

«Как смотрел Владимир Соловьёв сам на себя? <.. .> Он глубоко верил в себя как в проповедника и не отделял себя от той идеи, которой служил. <...> «Гордости лукавой» в нём не было, а было глубокое убеждение в правоте». Однажды он прямо заявил, «что своего учения не имеет и считает себя верным сторонником христианского учения». С точки зрения ортодоксальной церковности такое заявление, наверное, выглядит очень странно, но его следует рассматривать с точки зрения соловьёвской церковности, основанной на всеединстве человечества. Собственная философия, действительно, являлась для Вл. Соловьёва лишь закономерным итогом эволюции человеческого разума в направлении к Истине. Подобное отношение было свойственно и его последователям, в частности, Е.Н. Трубецкой писал: «Своих философских воззрений, безусловно отдельных от Соловьёва, я не имею».

Вл. Соловьёва интересовал не блеск интеллектуальной формы, в которую наряжают Истину по своей прихоти, но только сама эта Истина, подбирающая себе адекватную моменту форму. Интересно сравнить в этой связи манеру философствования Вл. Соловьёва и Н. Бердяева. Ведь по существу выдвигаемых идей можно говорить о большом сходстве между этими двумя философами. (В особенности это касается смысла творчества). По существу, но не по духу. Вообще, философам экзистенциальной направленности всегда был свойственен особенный сплав гордыни с пессимизмом. «Ибо от многой мудрости многие печали». По этому сплаву они легко выделяются из толпы, легко узнаются, к каким бы эпохам и направлениям не принадлежали. Что касается Бердяева, то, несмотря на свою особенную, всеми очевидцами утверждаемую кротость, даже желание как-то специально принизить свою значимость, это сочетание гордыни и пессимизма всё же, безусловно, было ему присуще и вполне очевидно влияло на содержание его философских воззрений.

«Нет ничего мне более чуждого, чем гордая манера себя держать. - писал о себе Н. Бердяев. - Я, наоборот, никогда не хотел иметь вид человека, возвышающегося над людьми, с которыми приходил в прикосновение. У меня была даже потребность привести себя во внешнее соответствие со средними людьми. Поэтому я часто вёл самые незначительные разговоры. Я любил стушеваться. Мне было противно давать понять о своей значительности и умственном превосходстве». Но это скромность совсем иного рода. Эта скромность далёкая понятию христианского смирения. «Неукоренённость в мире, который впоследствии, в результате философской мысли, я назвал объективированным, есть глубочайшая основа моего мироощущения. <...> Я защищался от мира, охранял свою свободу. Я выразитель восстания «личности» против «рода». И потому мне чуждо стремление к величию и славе, к силе и победе». Эта резкая печать субъективности лежит на всём, что ему когда-либо приходилось писать или говорить. «Субъект экзистенционален», отсюда его тоска, необходимость притворяться, приводить себя в соответствие, надевать маску, быть ответственным за непосильную ношу бессмысленности, царящей вокруг.

Какими бы разными характерами не обладали, например, Шопенгауэр и Ницше, Л.H. Толстой или Камю, все они роднятся между собой по этому особенному духу пессимизма, порождённому ощущением собственного одиночества, абсурдностью своего индивидуального бытия, которое в свою очередь есть только скрытая форма интеллектуальной гордыни. О главном корне этого одиночества Вл. Соловьёв писал в «Духовных основах жизни»: «В силу своего эгоизма, отделяющего его от всех других, всякое существо является в чуждой ему среде, которая отовсюду теснит и давит его, враждебно вторгается в его бытие и подвергает его множеству страданий. Вся жизнь природного существа - в этой борьбе с чужою и враждебною средою, в отстаивании себя от неё; но отстоять себя от напора чужих сил оно не может: оно одно, а их много, и они должны одолеть. <...> И это справедливо. Существо само признало в своём эгоизме, что не может жить вместе с другими, само исключило себя из всего и поставило адскую дилемму: или я, или другие».

Тот, кто плотно замыкает дух в своей экзистенции, кто не пытается преобразовать этот мир иначе, чем качеством своего отношения к нему, тот, неизбежно, должен быть серьёзен, поскольку он и есть истинный философ, постигший, что всё в мире «суета сует».

Вл. Соловьёв никогда не был философом в таком смысле этого слова. Категории типа «тоска вообще» (а не по Живой Истине, которая скоро должна воплотиться), «одиночество вообще» (а не временная разлука с Вечной Женственностью), «свобода вообще» (а не для реализации Абсолютной Воли) были неприемлемы для его философии. Если и был Соловьёв мрачен, то лишь от решимости сражаться за Истину. Но мрачность эта никогда не была пессимистического рода, а потому не могла выродиться в апатию, обернуться потерей смысла жизни. Эта мрачность была лишь продолжением его самоиронии, а та, в свою очередь - утверждением философского оптимизма.



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Глобализация в контексте концепции устойчивого развития
Личность Владимира Соловьёва и её влияние на становление философии всеединства
Насилие как зло и грех
Всеобщая организационная наука как праксеологический итог развития философских воззрений А.А. Богданова
Динамика базовых структур социума и процесс глобализации
Вернуться к списку публикаций