2014-03-16 20:27:08
ГлавнаяФилософия — Философия всеединства Вл. Соловьева как открытая система



Философия всеединства Вл. Соловьева как открытая система


Судьба идеализма в России своеобразна, даже парадоксальна. Идеализм всегда был имманентен русскому духу, его напряжённо-возвышенным исканиям, и одновременно с этим вызывал отторжение, неизбежно связываясь, в сознании с западной рациональностью. Слишком отвлечённый идеализм немецких классиков претил врождённому русскому реализму, и потому, несмотря на свою внутреннюю потребность в утверждении царства Абсолютного, Божьего, идеального, к концу XIX века в России силён оказался именно позитивизм, а в последствии материализм, как философские системы наиболее отвечающие миропреобразующим чаяньям русского человека.

Но всё это скорее историко-событийная канва развития философских тенденций. В то время как в сфере самого философского творчества из сложного сплетения самых разнообразных течений мировой философии, которые в середине XIX века оказались представлены на арене российской ментальности почти в полном объёме, возникло некоторое принципиально новое синтетическое течение, отвечающее обеим глубинным потребностям русского духа: потребности в Царстве Божием (т.е. в существовании абсолютной реальности) и потребности в почвенном, земном, «посюстороннем» бытии. В основании этого синтеза стоит фигура Владимира Соловьёва. К нему сходятся все нити предшествующих философских течений и традиций, через него обретают они новое бытие и новое звучание.

Этот новый русский идеализм, который Вл. Соловьёв называл философией всеединства, а впоследствии Н.О. Лосский назвал идеал-реализмом очень своеобразен. Он совсем не похож на субъективный идеализм, который отрицает материю как самое пустое и беспомощное понятие во всей философской мысли. И в то же самое время, он не похож на рационализм или кантовский критицизм, которые навсегда разводят мир объективных вещей и мир человеческого познания. Русский идеализм называют ещё «религиозным материализмом». Не потому, что в нём содержится религиозная апологетика, и не потому, что дух считается в нём формой высокоорганизованной материи, а потому, что есть в русском идеализме и Бог, и мир, и живая связь между ними - София.

«В составе мира учтена и реальная, и идеальная сторона, и притом обе поняты, как конкретные целости, неисчерпаемо содержательные, несложимые из отвлечённых моментов. В области реального религиозные основы подведены также и под физическое бытие. Отсюда является повышенная восприимчивость к красоте не только духовной, но и телесной. Отсюда вытекает также требование христианской культуры не только духа, но и тела» - писал И.О. Лосский.

Задача эстетическая приобретает в контексте всеединства гораздо более широкое значение, чем осмысление художественного творчества. Само это творчество понимается Вл. Соловьёвым; как теургия, т.е. сочетание всех художественных форм в их новом органическом единстве, проникнутом животворящей интуицией. Но теургия есть уже некое мистическое действо, преображение бытия, а не просто его отражение в произведениях искусства. Отсюда эстетическая задача «в полноте своей, как свободной теургии, состоит <...> в том, чтобы пересоздать существующую действительность, на место данных внешних отношений между божественным, человеческим и природным элементами установить в общем и частностях, во всём и каждом, внутренние, органические отношения этих трёх начал».

Такая постановка вопроса, на самом деле, выводит далеко за рамки эстетики. Собственно задача искусства сливается с задачей человеческой деятельности, какой она должна стать, чтобы воплотить сущее всеединство. В таком ракурсе «Эстетика» и не могла быть написана (как планировал Вл. Соловьёв), она должна была быть претворена во всех сферах деятельности: в поэзии, в литературе, в живописи, в науке, в религии, в философии, в политике. Определив в нескольких небольших статьях общее направление движения, Вл. Соловьёв оставил открытый путь для подлинного софийного творчества, которое имеет своей конечной целью преображение вселенной. И на этом пути незамедлительно появились люди...

«Нам представляется, что традиция Соловьёва в философии и науке будет продолжена, но будет продолжена не прямо, не через учеников философских школ, которые будут считать себя последователями философии Соловьёва, её буквы. Скорее она будет стихийно продолжена людьми, которые столкнутся с принципиальной неполнотой и односторонностью господствующих в философии и науке подходов, которых сам предмет их исследования приведёт к необходимости синтеза, к тому, что человека нельзя понять вне единства со всем, то есть всеединства».

По сути дела каждый из представленных в этом исследовании философов и С.Н. Булгаков, и П.А. Флоренский, и С.Л. Франк, и Н.О. Лосский, и Л.П. Карсавин, и Е.Н. Трубецкой создали в философии свои собственные самобытные системы, которые чаще принято рассматривать как нечто отдельное. Даже когда смерть очень рано обрывала воплощение творческих замыслов, как, например, в случае с С.Н. Тубецким и В.Э. Эрном, их работы оставались живым свидетельством свободного творческого духа, который каждый раз по особому ищет средства выразить идею всеединства мира. При всём отличии их систем друг от друга, а также от системы Вл. Соловьёва, единство этой школы гораздо более глубокое, чем это может показаться на первый взгляд. Это единство не по букве, а по духу. По степени осознания вторичности самой философии, её системности, её категорий и принципов построения. Философия всеединства - это не философия как таковая, это образ мысли, который за любым предметом исследования, как это сказано в книге В.И. Пантина и Т.Ф. Столяровой, «видит необходимость синтеза», невозможность понять этот предмет «вне единства со всем». На мой взгляд, к каждому из перечисленных философов могут быть отнесены следующие слова:: «Несмотря на все гонения, террор, мракобесие, они смогли продолжить дело Соловьёва - каждый по-своему, не повторяя его и друг друга».

Но в свете последней теургической задачи, поставленной в творческом наследии Вл. Соловьёва, даже этой гениальной плеяды всеединцев мало, чтобы выразить, а тем более воплотить то всемирное дело, которое задумал Вл. Соловьёв. Круг сознательных и спонтанных последователей всеединства гораздо шире описанной философской школы, и этот круг продолжает расти. (Выход книги Т.Ф. Столяровой и В.И. Пантина «Воспламенённая душа: вольные размышления о Владимире Соловьёве» прямое тому свидетельство).

«На наш взгляд, в известном смысле, хранителями и продолжателями традиции Соловьёва были такие люди, как Сергей Булгаков, Даниил Андреев, Алексей Лосев. <...> Продолжение традиции состояло прежде всего в том, что, в отличие от множества «разлагателей» творчества Соловьёва, Булгаков, Андреев и Лосев с разных позиций восприняли главное в этом творчестве - его целостность, поняли задачу постижения бесконечного всеединства и тем самым в иных формах сохранили живую душу соловьёвского подхода и соловьёвского учения». Этот список, безусловно, должен быть продолжен, и может парадоксальным образом содержать в себе самых разных мыслителей, если они признают общий пафос внутрисущностной толерантности, лежащей в основе соловьёвского синтеза.

Толерантность есть стержень системы всеединства, поскольку она строится на «не отрицании». «Человек всегда не прав, когда он отрицает, особенно философ; и каждая доктрина, каждое учение наиболее слабо именно в том, что оно отрицает» - этот тезис, высказанный когда-то Лейбницем, был главным принципом жизни и мышления Вл. Соловьёва. Свою критику философских доктрин он всегда осуществлял как положительную.

Вместо выставления всего критикуемого в качестве ложного, Вл. Соловьёв во всем находил безусловную истинность, которая становилась очевидной в контексте целого. Всё необходимо всеединству, для всего в нём есть место, кроме самого методологического отрицания, кроме «ничто» как принципа бытия, кроме смерти как таковой. «Я называю истинным, положительным всеединством такое, в котором единое существует не за счёт всех или в ущерб им, а в пользу всех, - писал Вл. Соловьёв. - Ложное, отрицательное единство подавляет или поглощает входящие в него элементы и само оказывается, таким образом, пустотою; истинное единство сохраняет и усиливает свои элементы, осуществляясь в них как полнота бытия».

«На что бы он (Вл. Соловьёв) ни обращал своё умственное внимание: на социализм или учение о революции, на развитие старообрядчества или судьбу России, - он всегда брал оттуда нечто ценное, он понимал, что ничего нет на свете бесплодного и бесполезного, его мышление проходило под знаком того, что он сам называл «всеединством». <...> Таким образом, очень быстро создавался синтез мысли. Это была открытая мысль».

Вот почему система всеединства есть открытая система. Система, которая ; от разнообразия мнений не теряет себя, не превращается в хаос, но по закону совпадения «индивидуального и универсального» становится более жизненной, всё очевиднее выступает из общего контекста философских концепций, ото всюду получает своё подтверждение. Поразительно созвучны бывают мыслям Вл. Соловьёва тексты Н.К. Рериха, Шри Ауробиндо, Ошо, Мартинуса, положения Веры Бахай, принципы герметизма, притчи Р. Баха и П. Коэльо, рассказы сибирской Анастасии. Приводить здесь все эти тексты нет никакой возможности. Но в наше смутное, тревожно-апокалипсическое время, очень важно иметь надёжный критерий оценки, по которому легко можно отличить мнимое единство, основанное на исключительности, от истинного единства, призванного усиливать взаимное согласие. Таким незаменимым критерием может являться сама идея всеединства. И чем дальше мы продвигаемся вперёд, чем больше набираемся исторического опыта, тем очевиднее становится мысль, уже не раз озвученная современными философами:

«...Другого решения от самоистребления, кроме предложенного Владимиром Соловьёвым, нет и не будет, сколько бы ни называли его «утопическим», «нереальным», «фантастическим» те, кто из-за узости мышления или сознательно не хочет видеть пути к истине».

«...Процесс осмысления идейного наследия Соловьёва подошёл к тому кульминационному моменту, когда чётко обозначилась необходимость проникнуть сквозь внешность обстоятельств его жизни и мировоззренческих деклараций к средоточию его мысли, рассмотреть Соловьёва вблизи, крупным планом, и понять его философию как ту вселенную, в которой завтра предстоит жить человеку. <...> Альтернативы соловьёвской вселенной нет».

Чем же принципиально отличаются эти две вселенные: наша сегодняшняя и соловьёвская завтрашняя? Что думают по этому поводу учёные, какую вселенную выбирают они? Ведь до сих пор наша жизнь задавалась в координатах научно-технического прогресса, а не свободной теургии. «...Приходится сожалеть, что ньютонокартезианская наука создала весьма негативный образ человека - какой-то биологической машины, приводимой в движение инстинктивными импульсами звериной природы. В этом образе нет подлинного признания: высших ценностей, таких как духовная пробуждённость, чувство любви, эстетические потребности или стремление к справедливости. Все они рассматриваются как производные основных инстинктов или как компромиссы, по сути чуждые человеческой природе. Взамен им подчёркиваются индивидуализм, эгоистичность, конкурентность и принцип «выживания наиболее приспособленных», всё это признаётся естественными, и по существу здоровыми тенденциями.. Материалистическая наука, ослеплённая своей моделью мира как конгломерата механистически взаимодействующих отдельных единиц, не в состоянии признать ценность и жизненную важность кооперации, синергии и экологической зависимости».

Это точка зрения известного современного учёного, доктора медицины Станислава Грофа. Интересно сопоставить его мнение с некоторыми выводами И.О. Лосского о практической значимости философии Вл. Соловьёва и его преемников, которые он опубликовал в 1926 году на страницах журнала «Путь»: «Сочетание христианского идеала с христианскою метафизикой может иметь выдающееся практическое значение именно в наше время. Человечество стоит на пути к расширению не только своего знания, но и своих способностей действования в области ещё неизведанных сфер бытия. Явления телепатии, телекинеза, материализации становятся уже предметом научного исследования. Различные виды оккультизма привлекают к себе внимание всё расширяющихся кругов общества, которые начинают покидать плоский, но трезвый материализм и усваивают иногда фантастические учения о мире. От теорий сторонники этих учений всё настойчивее переходят к практике, к воспитанию в человеке новых способностей. Между тем всякое расширение жизни связано с новыми соблазнами и новыми видами расстройства гармонии душевной жизни. В особенности можно опасаться, что свои новые знания человек использует прежде всего для утончённого хищничества. Лучшим средством борьбы с таким злом служит гармоническое воспитание души на основе христианского идеала и проверка единоличных достижений соборным разумом и опытом Церкви».

В свете двух приведённых фрагментов, фиксирующих, с одной стороны, возможности, открытые для науки в начале XX века, с другой стороны, результирующий образ человека, воспитанного на основании «не использования» этих возможностей (т.е. в рамках общепризнанной материалистической картины мира) прошедший век стремительного научно-технического прорыва выглядит совсем не благополучно. Очевидно, что искусственное и даже насильственное неприятие синтетической системы всеединства, неблагоприятно отразилось на всех сферах социальной деятельности.

Не поняв и не оценив вовремя практическую стоимость идей конкретного всеединства, наука сделала ставку на позитивизм, а в последствии на материализм. А ведь в начале XX века основные тенденции развития научного знания были далеко не так однозначны. Когда С.Н. Булгаков охарактеризовал онтологическое воззрение Вл. Соловьёва как спиритуализм, т.е. «учение о всеобщей; одушевлённости и духовности мировой субстанции», он отмечал, что «это воззрение, находящееся в полном согласии с естествознанием, представляется в настоящее время единственно возможным в философии, и времена грубого атомистического материализма, надо надеяться, безвозвратно отошли в вечность». Такие же в точности предположения высказывал чуть позже и С.Л. Франк. «Со всех сторон - в новейшей критике механической физики Галилея и Ньютона, в новейших физико-механических открытиях, разлагающих косную материю на заряды сил, в критике дарвинистических учений об эволюции, в усмотрении виталистических антимеханистических начал органической жизни - всюду возрождаются и вновь открываются человеческому взору признаки, свидетельствующие, что мир есть не мёртвый хаос косных материальных частиц, а нечто гораздо более сложное и живое».

Оправдание этих надежд затянулось более чем на пол века, потому что пути философии, религии и науки, вместо чаемого синтеза, разошлись в разные стороны. Одной из причин того факта,, что мировое сообщество не выработало вовремя единой нравственной установки для направления достижений, опытной науки в нужное русло, (т.е. во благо человечеству Земли, а не во вред) является идеологическое неприятие философии всеединства в России, а также пренебрежительное отношение к ней в других странах. Наука, лишившись каких бы то ни было ценностно-онтологических ориентиров, будучи предоставлена самой себе, породила «монстров» нашей цивилизации. «Отставание» философии дорого обошлось не только России, но и всему миру, а «утончённое хищничество», о котором в 1926 году предупреждал Н.О. Лосский, приобрело неконтролируемые формы. Что касается самой науки, то несмотря на свои головокружительные успехи, она тоже «промахнулась» где-то на главной развилке исследовательских дорог, не заметила самый перспективный путь приложения своих сил, в результате чего, естественный эволюционный процесс раскрытия в человеке новых способностей и знаний (о котором так часто говорил Вл. Соловьёв) оказался пущенным на самотёк, породив несметное количество «ясновидящих», «яснослышащих», но забывающих «проверять единоличные достижения соборным разумом».

Сегодня ситуация в науке и в философии меняется по всему миру. Опять же, с точки зрения всеединства, эти изменения не могут быть изолированными друг от друга. Возвращение интереса к философскому синтезу знания не может не влиять на формирование новой научной парадигмы, равно как и опережающие научные открытия требуют своего обоснования в синтетическом мировоззрении всеединства. «Вселенная В л. Соловьёва и его последователей», с её мыслепроницаемостью и одушевлённостью материальных частиц, с её сверхвременным софийным сознанием, неумолимо приближается к нам через междисциплинарные, синтетические области научного исследования. Те свойства, которые Вл. Соловьёв описывал как должные, но ещё не проявленные в реальном человеческом опыте, Станислав Гроф описывает как настоящие наличные трансперсональные переживания. «Эти переживания ясно указывают, что каким-то необъяснимым пока образом каждый из нас имеет информацию обо всей Вселенной, обо всём существующем, каждый имеет потенциальный эмпирический доступ ко всем её частям и в некотором смысле является одновременно всей космической сетью и бесконечно малой её частью, отдельной и незначительной биологической сущностью».

Сочинения Вл. Соловьёва сегодня издаются и переиздаются за рубежом. Особенный «сверхнационализм» его личности не мог остаться незамеченным серьёзными западноевропейскими мыслителями по той простой причине, что они тоже стоят перед необходимостью синтеза. Опыт России конца XIX - начала XX века постепенно может стать бесценным. Уже сейчас Эгберт Мюнцер даёт личности Владимира Соловьёва следующую характеристику: он «...самый западный из русских мыслителей, или, точнее, самый сверхнациональный, поскольку он трансформирует глубокую любовь к своему собственному народу в мирообъемлющее милосердие, редкое в наш век национализма и мелкого партикуляризма... Но он равно свободен и от поверхностного космополитизма... Вот почему он мало-помалу становится ценнейшим достоянием мыслителей во всём мире, несмотря на фрагментарность его писаний...».

Но как обстоит дело с осознанием практической значимости всеединства у нас? Насколько мы сами понимаем и принимаем «теургическую задачу» философского делания? Если совсем недавно «за идейными спорами марксистов с народниками, ленинцев с махистами на многие десятилетия потерялись не только отдельные «кирпичи», но и целые своды величественного здания русской философии», то сегодня пришло время восстанавливать эти «своды» и заселять «величественные здания». Однако этот процесс затянулся уже на годы, и протекает отнюдь не так легко и радостно, как ожидали несколько поколений философов, выросших под гнётом тоталитарного режима. Гнёт сформированной картины мира преодолевается очень не просто. Поэтому не удивительно, что идеи всеединства порой легче воспринимаются на Западе, чем в России, где мы по-прежнему считаем их идеалистической утопией.

«А между тем, - пишет П.П. Гайденко, - от возвращения на родину сочинений русских философов, которое происходило в течение прошедших 10-15 лет, до освоения их, а тем более до творческого развития тех идей, что не возникли в одночасье, а формировались, вынашивались, обсуждались и корректировались целыми поколением талантливых философов на протяжении более чем полустолетнего периода, - дистанция огромного размера. Не только продолжить их работу, но и просто усвоить всё то, что ими сделано, - усвоить, т.е. понять сквозь призму нашего сегодняшнего опыта, современного состояния научного и философского знания, а не просто повторить, пересказать и прокомментировать, - на это требуется достаточно длительное время. Быть может, жизнь целого поколения».

Особенно важно в процессе этого «освоения и усвоения» признать, что обращение к наследию русской философии, помимо культурно-исторического интереса, имеет огромную практическую значимость. Пока приоритет философского знания не будет восстановлен, пока путём естественной эволюционной преемственности в России не сформируется подлинный синтетический менталитет, все наши успехи в научных, социальных и политических областях будут оставаться призрачными, и всегда рискуют обернуться новыми формами духовного «хищничества». «...Без обращения к традиции Соловьёва, - ещё более категорично пишет В.И. Пантин - без её восстановления российская культура обречена либо на подражательство, либо на замыкание в себе и изоляцию. И то, и другое для культуры означает умирание, гибель».

Очень интересный момент в освоении концепции всеединства как открытой системы представляет её внутренняя связь с марксизмом. История России XIX - XX в.в. не отделима от марксистского обетования. И, как справедливо отмечает В.Д. Жукоцкий, корни этого обетования, т.е. обещания всеобщей социальной справедливости, уходят в «национально выраженный мировоззренческий принцип всеединства». «Русский марксизм уходит своими аксиологическими, функционально религиозными корнями в старорусскую парадигму понимания мира как общественного мира, как жизни «в миру». Но теперь этот мир обретает внутреннюю логику развития, глубину и самодостаточность. Не он противостоит другому (духу, природе), а другое - лишь проекция его собственных противоречий и издержек роста». Очевидно, что в этом взаимообуславливании миров, в преодолении грани между миром соборного «я» и миром «природы», возникающем как результат практики соборного «я», очень много общего с «религиозным материализмом» и «теургией» самого Вл. Соловьёва. Можно даже допустить, что если бы исторически марксизм в России не принял формы выхолощенного «советизма», Вл. Соловьёв мог быть воспринят как апологет новой марксистской религии, идущей на смену христианству. Его определения Церкви и религии, какими они должны быть в свете будущего мира, очень далеки от ортодоксального христианства, и чрезвычайно близки определению марксистской религиозности, возникшей также в процессе секуляризации. В книге В.Д. Жукоцкого это определение даётся следующим образом: «На самом деле, религия - это естественная форма социально-культурной и личностной деятельности по репродуцированию целого, преодолению его внутренней разорванности, воссоединению человека с утраченным, по реконструкции - реальной или иллюзорной - внутреннего единства личности, социума и культуры; она наравных несёт в себе интенции теистической и атеистической вариативности сознания и устремления к эмоциональной достоверности первообраза целого».

В «Чтениях о Богочеловечестве» Вл. Соловьёв говорил так: «...отвергающие религию в настоящее время правы, потому что современное состояние самой религии вызывает отрицание, потому что религия в действительности является не тем, чем она должна быть».

«Если же говорить о справедливости, то не справедливо ли, чтобы богатство принадлежало тому, кто его производит, т.е. рабочим? Разумеется, капитал, т.е. результат предшествующего труда, столь же необходим для произведения богатства, как и настоящий труд, но никем и никогда не была доказана необходимость их исключительного разделения, т.е. что одни лица должны быть только капиталистами, а другие только рабочими».

«И социализм и позитивизм, если последовательно развивать их принципы, приводят к требованию религиозного начала в жизни и знании. <...> Это начало, как всецелое или всеобъемлющее, ничего не исключает, а потому истинное воссоединение с ним, истинная религия не может исключать, или подавлять, или насильственно подчинять себе какой бы то ни было элемент, какую бы то ни было живую силу в человеке и его мире».

История покажет, какая форма всеединства окажется предпочтительней для России, лишь бы сохранён был исходный принцип толерантности, лишь бы не получилось «очередной упёртости в дух, природу или социум», но был достигнут «долгожданный выход к действительному всеединству, где игра мысли лишь дополняется игрой дела, но не навязывается ей и не навязываема ею».

Говоря о широком понимании религиозности в контексте всеединства, нельзя обойти вниманием те наивысшие формы, в которые претворилась религиозная толерантность в русской культуре. «Пусть христианин вступает в буддийский храм с трепетом и благоговением: тысячи лет народы Востока, отделённые от очагов христианства пустынями и горными громадами, постигали через мудрость своих учителей истину о других краях мира горнего. <.. .> Пусть мусульманин входит в индуистский храм с мирным, чистым и строгим чувством: не ложные боги взирают на него здесь, но условные образы великих духов, которых приняли и страстно полюбили народы Индии. <...> И пусть правоверный шинтоист не минует неприметного здания синагоги с пренебрежением и равнодушием: здесь другой великий народ, обогативший человечество глубочайшими ценностями, оберегает свой опыт о таких истинах, которыми духовный мир открылся ему - и никому более».

Это фрагмент из «Розы Мира» Даниила Андреева, самого непревзойдённого образца веротерпимости в православной традиции. Роза Мира «есть интеррелигия или панрелигия в том смысле, что её следует понимать как универсальное учение, указующее угол зрения на религии, возникшие ранее, при котором все они оказываются отражениями различных пластов духовной реальности, различных рядов иноматериальных фактов, различных сегментов планетарного космоса». Из всех последователей Вл. Соловьёва Даниил Андреев точнее всех выразил его главную религиозную интуицию. Духовное единение людей невозможно вне единой формы религиозности, но сама эта форма не может возникнуть как эклектичное религиозное сообщество. Казалось бы, сам Бог должен являться высшим религиозным содержанием, примиряющим конфессиональную рознь, но история религий свидетельствует против этого предположения. Такое содержание должно стать совместным творением людей, которые через развитие науки, искусства, философии, внутрикультурных форм религиозности придут к внутренней неизбежности религиозного синтеза. «Роза Мира явится как итог духовной деятельности множества, как соборное творчество людей, ставших под низливающийся поток откровения ...».

Человечество должно ещё осознать себя в качестве другого Бога. Принять на себя ответственность за свой Образ перед Лицом своего Создателя. Открыть глубину теургической задачи восстановления этого Образа. Только тогда Роза Мира явит себя как мировая духовная реальность, произведение всеобщего искусства, воплощённая: Красота мира и его вселенская Церковь.

Б.П. Вышеславцев писал: «Восстановление первоначально божественной и к Богу устремлённой формы в человеке есть восстановление «Образа и Подобия» Божия; а та сила, которая схватывает этот образ, есть воображение. <...> Воображение требует воплощённого образа; больше того, воображение и есть воплощение. Оно всегда воплощает свои образы, облекает их плотью и кровью». «В тройственном акте веры, воображения и творчества» мы должны раскрыть свою настоящую человечность и именно через неё стать богоподобными.

Так может быть понята эстетическая сущность всеединой религиозности, и одновременно религиозная сущность эстетики всеединства. В этом обращении проявляется органическая логика всеединства, в которой представление Истины есть одновременно форма воления Добра и форма воплощения Красоты. И так для каждой ипостаси названного Триединства.

Вообще эстетическая задача «пересоздания действительности» укоренена в метафизической толерантности системы всеединства. Только благодаря ей обретается реальная возможность решения этой задачи. Тогда как вне контекста толерантности, любое рассмотрение преобразовательных мотивов всеединства свидетельствует об их утопичности. На мой взгляд, ценность философии всеединства заключается поэтому не столько в истинности её содержании, сколько в самой открытости, положенной В л. Соловьёвым в качестве её исходного принципа. Эта открытость, идейная толерантность делает систему всеединства гибкой, развивающейся, устремлённой в будущее к воплощению самых смелых человеческих мечтаний.


Подзолкова Наталия Андреевна







Интересное:


Теоретические источники экологической этики
Философия всеединства Вл. Соловьева как открытая система
Глобализация как теоретико-методологическая проблема и процесс
Материально-практические измерения общественного бытия. Начала праксиологии
Монархические идеи в России во второй половине XVII - первой трети XIX веков.
Вернуться к списку публикаций