2012-11-11 18:34:40
ГлавнаяФилософия — Обоснование морали в британской философии «морального чувства» как объект критической философии И. Канта



Обоснование морали в британской философии «морального чувства» как объект критической философии И. Канта


В «Критике практического разума» Кант приводит развёрнутую классификацию различных школ, направлений философской мысли, обосновывающих мораль самыми разнообразными, порой противоречивыми способами.

Практические материальные основания определения в принципе нравственности суть:

субъективные: внешние: воспитания (по Монтеню)

чувства физического (по Эпикуру)

объективные:

внутренние:

совершенства

(по Вольфу и стоикам)

внутренние:

гражданского устройства (по Мандевиллю)

морального чувства (по Хатчисону)

внешние: воли божьей

(по Крузию и другим теологическим моралистам)


В основу своей классификации Кант положил принцип основания воли. Все наши представления, утверждает Кант, имеют свой источник. Но таких источников два: либо чувственность, либо разум. Первый источник - чувственность - есть основа человеческой склонности. «Зависимость способности желания от ощущений называется склонностью». Кант называет эту способность желания низшей способностью желания. В этой сфере не может быть никакой речи о нравственности, искать её здесь - дело не только бесполезное, но и даже пагубное. Нравственность, с точки зрения Канта, коренится в другом источнике представленной способности желания - в разуме. «Способность желания, внутреннее определяющее основание которой и, следовательно, само усмотрение находится в разуме субъекта, называется волей».

Именно эти два понятия - воля и склонность - занимают в этической концепции Канта центральное место, однако, в отличие от понятия воли, понятие склонности играет в его системе негативную роль. Поскольку и то, и другое (и воля, и склонность) относятся к человеческому субъекту как побуждающие причины желания, то Кант, оставляя за нравственностью эту сферу - сферу индивидуального нравственного сознания, оставляет за пределами этики объективные социальные связи, понуждающие субъекта мыслить, желать и поступать так, а не иначе.

Анализируя определяющие основания воли, Кант приходит к выводу, что они бывают двух родов: объективными и субъективными. Это разделение само по себе оправдано, но всегда следует иметь в виду тот смысл, который придаётся у него этим понятиям. Внутренняя противоречивость, характерная для кантовской философии вообще, концентрируется как в одном из фокусов в понятии объекта и объективного. Объективное понимается и как вещь в себе, и как та функция рассудка, которая делает возможным опытное знание, и просто как необходимое и общезначимое содержание наших представлений. Согласно кантовскому пониманию объективности, получается, что объективное определяющее основание воли не может находиться вне субъекта. В чём же тогда Кант видит различие между ним и субъективным определяющим основанием? Во-первых, объективные определяющие основания являются необходимыми и общезначимыми, а субъективные могут быть случайными и индивидуально значимыми. Первые Кант называет законами, вторые - максимами. Во-вторых, различие между ними обусловлено разнородностью функций, выполняемых определяющим основанием: в одном случае основание есть соотнесение своего поступка со всеобщностью, а в другом - соотнесение с собственной индивидуальностью. Наконец, в-третьих, различие между всеобщностью и индивидуальностью коренится в двойственной, по мнению Канта, природе человека, в его принадлежности к двум мирам - умопостигаемому и чувственно воспринимаемому. То, что всеобщий закон переходит в индивидуальную максиму поведения, то есть мотив, по которому определяющее основание воли (закон) принимается эмпирическим субъектом. И хотя определение мотива в кантовской этике влечёт за собой наибольшее число разногласий в современном «кантоведении» всё же, исходя из кантовской ссылки на то, что «субъективное основание определения воли», можно было бы заключить, что под моральным мотивом подразумевается «чувство уважения к нравственному закону».

Итак, именно основоположения человеческого поведения интересуют Канта, поскольку действия человека в каждой данной ситуации зависят от того, какую максиму поведения он для себя принял. Максима носит субъективный характер, она различная у разных людей, а практический закон объективен и обязателен для всех.

Хабермас также отмечает, что максимами Кант называет те приближённые к ситуации более или менее тривиальные правила поведения, в соответствии с которыми строится обычная практика индивида. Они освобождают действующего человека от труда ежедневно принимать решения и вместе образуют более или менее последовательную жизненную практику, в которой отражаются характер и образ жизни. Кант имел пред глазами прежде всего максимы сословно и профессионально дифференцированного раннебуржуазного общества. Максимы в целом представляют собой мельчайшие ячейки в сети практикуемых привычек, в которых конкретизируется самотождественность личности (или группы) и её (их) жизненный проект. Максимы регулируют распорядок дня, повседневное поведение, подход к различным проблемам, способы разрешения конфликтов и т.д. Максимы образуют своего рода плоскость пересечения этики и морали, ибо могут рассматриваться одновременно и с этической и моральной точки зрения. Так, максима «разок можно позволить себе небольшой обман» может быть нехороша для меня, если она не соответствует образу человека, каким я хотел бы быть или считаться. Но та же максима может быть одновременно и несправедливой - именно постольку, поскольку всеобщее следование ей не будет одинаково хорошо для всех. Проверка максим или максимообразующая эвристика, которая руководствуется вопросом «Как я хочу жить?», использует практический разум иначе, чем в другом случае - когда я размышляю над тем, может ли, по моему мнению, регулировать нашу совместную жизнь та максима, которой все следуют. В первом случае проверяется, хороша ли максима для меня и подходит ли она к ситуации, во втором - могу ли я хотеть, чтобы каждый принял данную максиму как всеобщий закон. В первом случае речь идёт об этическом размышлении, во втором - о моральном, хотя и в ограниченном смысле.

Итак, категорический императив впервые порывает с эгоцентризмом золотого правила («Не делай другому того, чего не хотел бы, чтобы делали тебе»), признавая максиму справедливой лишь тогда, когда все могут хотеть, чтобы каждый следовал ей в аналогичных ситуациях. Необходимо, чтобы каждый мог пожелать: максима нашего поведения должна стать всеобщим законом. Только максима, способная претендовать на всеобщность в перспективе всех, кого она касается, может считаться нормой, заслуживающей всеобщего одобрения и уважения, то есть морально обязательной. На вопрос «Что я должен делать?» моралью ответ даётся в том случае, если он соотносится с вопросом «Что должно делать каждому?». Моральные заповеди - это категории, или безусловные, императивы, прямо выражающие значимые нормы или имплицитно имеющие к ним отношение. То есть максима определяется у всех людей как существ, причастных природе своей способностью желания, это чувственная, низшая способность, а императив - высшая, так как является продуктом только разума. Следовательно, у людей либо разум подчиняется способности желания, а это соответствует принципу счастья, либо желания подчиняются разуму, это более высокое основоположение.

Но не все философы согласны с тем, что разум способен самостоятельно выдвинуть некое практическое основоположение, которое может противостоять принципу счастья, быть выше его. Так, например, гедонисты и эвдемонисты утверждают, что выше удовольствия и счастья ничего не может быть.

Логика рассуждений Канта такова, что если бы человек был лишён чувственности и обладал одним только разумом, то различие между объективными и субъективными определяющими основаниями воли потеряло бы всякое значение. Но воля, руководствующаяся одним только разумом, есть, говоря словами Канта, божественная или святая воля, а в случае с человеком дело обстоит иначе. «Если разум непременно определяет волю, то поступки такого существа, признаваемые за объективно необходимые, необходимы также и субъективно, т.е. воля есть способность выбирать только то, что разум независимо от склонности признаёт практически необходимым, т.е. добрым. Если же разум сам по Себе недостаточно определяет волю, если воля подчинена ещё и субъективным условиям (тем или иным мотивам), которые не всегда согласуются с объективными, одним словом. Если воля сама по себе не полностью сообразуется с разумом (как это действительно имеет место у людей), то поступки, объективно признаваемые за необходимые, субъективно случайны...».

Однако у британских моралистов в основе нравственности лежит моральное чувство. Кант против подобной трактовки, так как ничто из того, что основано на чувстве, не может иметь всеобщего и необходимого характера и так как всё, что имеет под собой чувственную базу, относится к природе и сводится в конечном счёте к принципу счастья.

В «Основах метафизики нравственности» он пишет: «Эмпирические принципы вообще непригодны к тому, чтобы основывать на них моральные законы. В самом деле, всеобщность, с которой они должны иметь силу для всех разумных существ без различия, безусловная практическая необходимость, которая тем самым приписывается им, отпадают, если основание их берётся из особого устроения человеческой природы или из случайных обстоятельств, в которые она поставлена». Он продолжает: «Я причисляю принцип морального чувства к принципу счастья потому, что всякий эмпирический интерес обещает нам содействие нашему благополучию через то удовольствие, которое нам что-то доставляет, происходит ли это без непосредственного намерения извлечь выгоду или на неё рассчитывают. Равным образом и принцип сочувствия к счастью других нужно причислить, как это делает Хатчесон, к тому же принятому им моральному чувствованию».

Кант использует термин «моральное чувство», но оно отнюдь не служит основанием нравственного закона; оно имеет как бы «вторичный характер» и определяется как чувство уважения к уже установленному и не зависящему от него нравственному закону. «Если бы это чувство уважения было патологическим, следовательно, чувством удовольствия, основанным на внутреннем чувстве, то было бы тщетно обнаружить связь его с какой-либо априорной идеей. Но оно есть чувство, которое обращено только на практическое, и хотя оно присуще представлению о законе исключительно по его форме, а не в виду какого-то его объекта и, стало быть, его нельзя причислить ни к удовольствию, ни к страданию, оно тем не менее возбуждает интерес к соблюдению закона, который мы называем моральным интересом; точно так же способность проявлять такой интерес к закону (или иметь уважение к самому моральному закону) и есть, собственно говоря, моральное чувство? Таким образом, можно заключить, что нравственный закон опирается только на разум. «Чистый разум сам по себе есть практический разум и даёт (людям) всеобщий закон, который мы называем нравственным законом». Этот закон есть суждение разума; в «Основах метафизики нравов» Кант указывает, что «он - априорное синтетически - практическое положение».

В «Критике чистого разума» Кант пишет о том, какими свойствами обладают и как возможны априорные синтетически - теоретические суждения. Он разъясняет, что всякое априорное синтетически - практическое положение должно строиться по типу априорного синтетически - теоретического. «Чистый практический разум имеет преимущество пред теоретическим, ибо последний, взятый как таковой, не способен произнести ни одного категорического суждения, запутываясь в антиномиях, между тем как первый даёт нам категорический императив».

Об основных законах чистого практического разума Кант в «Критике практического разума» говорит: «Но для того, чтобы рассматривать этот закон без ложных толкований как данный, надо заметить, что он не эмпирический закон, а единственный факт чистого разума, который провозглашается, таким образом, как первоначально законодательствующий разум».

Таким образом, этот закон даётся людям как факт, причём факт разума. Следовательно, он оказывает на них непосредственное воздействие. «Моральный закон...есть императив, который повелевает категорически, так как закон не обусловлен; отношение воли к этому закону есть зависимость, под названием обязанности, которая означает принуждение к поступкам, хотя принуждение одним лишь разумом и его объективным законом, и которое называется, поэтому, долгом».

Люди ощущают присутствие в них нравственного закона в виде веления долга. Согласно Канту, долг нельзя ставить на одну доску с чувственными влечениями; он явление совсем другого, «высшего» порядка. По Канту, если, совершив какой-нибудь поступок, пусть даже самый благовидный, человек испытал при этом удовольствие, то это признак того, что он совершил его не из уважения к нравственному закону, а из-за своего желания, интереса, какого-нибудь своего влечения.

«Долг! Ты возвышенное, великое слово, в тебе нет ничего приятного, что льстило бы людям, ты требуешь подчинения, хотя, чтобы побудить волю, и не угрожаешь тем, что внушало бы естественное отвращение в душе и пугало бы; ты только устанавливаешь закон, который сам собой проникает в душу и даже против воли может снискать уважение к себе (хотя и не всегда исполнение); перед тобой замолкают все склонности, хотя бы они тебе втайне и противодействовали, - где же твой достойный тебя источник и где корни твоего благородного происхождения, гордо отвергающего всякое родство со склонностями, и откуда возникают необходимые условия того достоинства, которое только люди могут дать себе?».

Таким образом, критика Кантом теории нравственных чувств опять-таки имеет двоякий характер - моралистический и теоретический. Ни одно из непосредственно-спонтанных чувств человека - доброжелательность, симпатия, участие, сострадание и других - само по себе еще не есть истинная добродетель, так как эти «душевные порывы» могут толкнуть его не только на путь добра, но и к совершению зла. Кант признаёт мотивы благожелательности, но при условии, что они не просто выражают психические склонности человека, а поставлены под контроль долга, определены моральным законом. Отрицается, таким образом, лишь непосредственность (врождённость или спонтанность) доброй воли. Причиной тому опять-таки моральное соображение - требование от человека самокритики и скромности, возведённое в методологический принцип. Человек, говорит Кант, не должен притязать на «святость», на то, что он и без каких бы то ни было принуждений и ограничений всегда будет поступать нравственно. Единственно нравственным мотивом будет только такой, который «строго напоминает нам нашу собственную недостойность», в коем нет ничего, что льстило бы людям, поощряло бы в них «самомнение».

Дробницкий О.Г. оценивает данную часть рассуждений Канта как проявление его христианских умонастроений: мотивы «смирения гордыни», признания несовершенства человека и подавления его чувственной природы. Если же смотреть шире, то здесь обозначилась критика наступающей буржуазной цивилизации и присущей ей веры в благость «естественного индивида». Самообольщение человека, уповающего на то, что всё само собой устроится, если каждый будет полагаться на свою внутреннюю природу (пусть даже её «лучшую часть», как это было изображено в сентименталистской концепции), с точки зрения Канта, грозит опасными последствиями. Этой благодушно-оптимистической вере в человека и его собственной самонадеянности Кант противополагает позицию самокритики и иных горизонтов: человек достоин чего-то большего, чем довольство тем, что в нём есть. Иначе говоря, Кант вовсе не стремится унизить и ограничить человека в его моральных способностях; напротив, он хотел бы приподнять человека в его сущностных измерениях над его же собственным эмпирическим бытием - найти в нём то, что «возвышает человека над самим собой (как частью чувственно постигаемого мира)». Нравственность - область безусловного долженствования, высшей возможности - возвеличивает его над всей и его собственной природой. Этот смысл и имеет положение Канта о том, что моральность - это не спонтанное стремление, а добровольное самоподчинение долгу.

Пусть человек делает то, что должно, но не требуйте от него ещё и внутренней «святости» - вот что имеет в виду Кант. Дробницкий О.Г. убеждён, что в этом Кант гораздо более снисходителен к человеку, чем обычные проповедники морального «энтузиазма». Причину зла в человеке, говорит Кант, нельзя усматривать в его чувственности и «естественных склонностях», даже если они препятствуют выполнению долга; люди не должны отвечать за то, что им прирождено. Не искоренение чувственности, а лишь её ограничение и господство над ней есть моральная задача и предмет ответственности человека. Признайте людей такими, каковы они есть, но предъявите к ним самые высокие требования. И если они их даже исполнят, не обольщайтесь насчет «естественной природы» человека. Такова морально-философская, и просто человеческая позиция Канта.

Однако не только с точки зрения «высокой нравственности», требовательности и терпимости к человеку, но и с позиции строгой науки Кант разбивает концепцию морального чувства. Последнее особенно интересно в плане оценки собственно теоретических достоинств его этической мысли.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Глобализация в контексте концепции устойчивого развития
«Целостная личность» и «органический социум» как взаимосвязанные социально-философские категории
Концепция человека в философии И.А. Ильина
О русской идее в прошлом и настоящем
Экзистенциальная метафизика человека в философии Н.А. Бердяева
Вернуться к списку публикаций