2012-11-11 18:34:40
ГлавнаяФилософия — Обоснование морали в британской философии «морального чувства» как объект критической философии И. Канта



Обоснование морали в британской философии «морального чувства» как объект критической философии И. Канта


Идеи британских моралистов в становлении этического учения Канта

При рассмотрении места и роли моральных концепций А. Шефтсбери, Ф. Хатчесона и Д. Юма в истории этических учений нельзя обойти вниманием их влияние на становление философии Канта, знакомство которого с их трудами несомненно. Кант сам признавал это влияние, оказанное ими на формирование его этических взглядов, например: «... указание Юма было именно тем, что впервые - много лет тому назад - прервало мою догматическую дрёму и дало моим изысканиям в области спекулятивной философии совершенно иное направление».

Хотя некоторые исследователи полагают, в частности Бертран Рассел, что Кант не был знаком с этической теорией Д. Юма. В «Истории западной философии» Рассел замечает: «Именно эта книга («Исследование о человеческом уме») пробудила Канта от его «догматического сна», а самый «Трактат» он, по-видимому, и не знал». Сейчас трудно оценить справедливость данного высказывания, но даже если предположить, что Рассел прав, то вопрос о взаимосвязи этических теорий британских мыслителей начала XVIII века и Канта не становится менее интересным и важным.

Хотя важнейшей научной работой Канта следует считать его критику способности познания, тем не менее, он сам видел главную положительную задачу своей философии в реформе этики, которая и на самом деле оказала сильное влияние на мышление его времени. Эта реформа исходит, согласно его собственному заявлению, из убеждения, что в основе нравственности не может лежать материальный принцип, а только формальный. Но в каком отношении будет находиться предмет к нашему чувству, будет ли он для нас безразличен, это невозможно знать a priori, но можно узнать только эмпирически. Все материальные принципы, поэтому, есть принципы эмпирические.

Выявление оснований и сути нравственных правил, регулирующих отношения между людьми, Кант считал важнейшей задачей моральной философии. «Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, - это звездное небо надо мной и моральный закон во мне... Второй начинается с моего невидимого Я, с моей личности, и представляет меня в мир, который поистине бесконечен, но который ощущается только рассудком и с которым (а через него и со всеми видимыми мирами) я познаю себя не только в случайной связи, как там, в во всеобщей и необходимой связи... Второй, напротив, бесконечно возвышает мою ценность как мыслящего существа, через мою личность, в которой моральный закон открывает мне жизнь, независимую от животной природы и даже от всего чувственно воспринимаемого мира, по крайней мере поскольку это можно видеть из целесообразного назначения моего существования через этот закон, которое не ограничено условиями и границами этой жизни».

Учение Канта - это завершение развития немецкого Просвещения и начало нового философского направления в Германии. Из трёх главных кантовских сочинений зрелого (так называемого «критического») периода второе «Критика практического разума» (1788) - посвящено исследованию и обоснованию нравственности. Но «Критика практического разума» не единственный трактат Канта по вопросам этики. Ей предшествовало как подготовительное к ней сочинение «Основы метафизики нравственности» (1785), а в 1797 году Кант публикует «Метафизику нравов».

Во многих названных работах излагается по существу одна и та же система этических взглядов. Но цели, а потому и характер изложения каждой из них различны. В «Основах метафизики нравственности» речь идёт об обосновании главного принципа, или закона нравственности, как его понимает Кант. В «Критике практического разума» тот же вопрос разрабатывается более широко - в сопоставлении с критикой разума теоретического (или «чистого»). Построение этого сочинения обнаруживает черты, параллельные построению «Критике чистого разума», не говоря уже об общей для обеих «Критик» гносеологической основе. Наконец, опираясь на развитое в обоих этих трактатах обоснование этики, Кант излагает в «Метафизике нравов» уже систему самих своих этических воззрений.

Однако в первых своих работах Кант всецело ещё пребывает в пределах лейбницианской (то есть, стоической) парадигмы. Субъект познания и морали - вне поля его зрения; идея самопричинности отвергается как недоступная рассудку; вещь, не имеющая основы абсолютного первосущества, объявляется не имеющей реальности и т.п.

Осмысление рассудка и разума как способности суждения (в работе о силлогизме) заложило основы для сомнений в этой парадигме. Анализ негативности и противополаганий обнаружил целый класс действий разума, не подчиняющихся формальному закону непротиворечия. Наличие нетеоретической способности разума означает, в применении к этике, специфику моральной субъективности, несводимость её к рассудку, к «уму». Возникает тема внутреннего закона, совести, морального чувства. Тем самым зарождается основное проблемное поле всей эволюции Канта в этике. Однако абсолютный субъект ещё совершенно «вынесен за скобки», вне этого поля («последний стоик»).

Методологическое осмысление трудностей обоснования метафизики как отвлечённо-аналитического знания (в противоположность наглядному синтезу математики) вызвал к жизни своеобразную интуитивистскую методологию научной метафизики, отличающуюся некритическим эмпиризмом аксиом и категорий («эмпиризм понятий»). Уточняя соотношение высших истин каждой науки с логическим формализмом, выясняя роль целесообразности в моральном мире, пытаясь радикально от целесообразности избавиться, Кант близко подошёл к пониманию специфики высшего формального принципа морали в связи с отношением его к прагматикам. Однако недостаточная ясность в этическом и сомнительная безусловность в методологической части оставляет обоснование морали в «Исследовании о ясности принципов естественной теологии и морали» (1764) по-своему онтологическим и потому самопротиворечивым. Кант в конкурсной работе 1763 года подверг проверке общий метод метафизики и придал ему новую основу, он - в соответствии с формулировкой конкурсной задачи Берлинской академией - подверг этой проверке прежде всего основные понятия морали. И эти понятия, ценность и применение которых не вызывают сомнения, должны быть исследованы здесь с точки зрения их «отчётливости», постигнуты в их общем значении. Если даже такой «эмпирик», как Локк, ставил на одну ступень связь, господствующую в моральных истинах, со связью геометрических суждений и положений, если он признавал, что мораль обладает той же «доказуемой достоверностью», что и метафизика, то Кант находит, что первоосновы морали по их нынешнему состоянию ещё отнюдь не обладают требуемой очевидностью. Ибо первое понятие обязанности (которое в естественном праве Вольфа рассматривалось как основа выведения естественного права и долга) ещё туманно. «Должно делать то-то и то-то, а другого не делать» - такова форма, выражающая всякую обязанность. Но всякое долженствование выражает необходимость действия и может иметь двоякое значение. «Я должен либо делать что-то (в качестве средства), если я хочу чего-то другого (в качестве цели), либо должен непосредственно делать и осуществлять нечто другое (в качестве цели)». Первое Кассирер называет необходимостью средств (necessitatem problematicam), второе - необходимостью целей (necessitatem legalem). Первый вид необходимости не указывает на какую-либо обязанность, а содержит только предписание, как разрешить некую проблему; какими средствами надлежит пользоваться, если человек хочет достигнуть определённой цели. Тот, кто предписывает другому, какие действия он должен совершить и от каких воздержаться, если хочет содействовать своему счастью, мог бы, пожалуй, привести в подтверждение этого все учения морали; но они были бы уже не обязанностями, а чем-то подобным обязанности провести две пересекающиеся дуги, если я хочу разделить прямую линию на две равные части, т.е. были бы не обязанностями, а указаниями, как действовать, чтобы достигнуть цели. Но так как применение средств не имеет другой необходимости, кроме той, которая присуща цели, то все действия, которые мораль предписывает нам для достижения определённых целей, случайны и их нельзя назвать обязанностями, пока они не подчинены самой по себе необходимой цели. Должно, например, содействовать осуществлению высшего совершенства или поступать согласно воле Божьей; какому-бы из этих положений ни была подчинена вся практическая философия, это положение, чтобы быть правилом и основанием обязанности, должно предписывать поступок как непосредственно необходимый, а не делать его условием достижения определённой цели. И здесь можно обнаружить, что подобное непосредственное высшее правило всякой обязанности должно быть недоказуемым. Ибо из рассмотрения вещи или понятия, каким бы оно ни было, невозможно ни познать, ни умозаключить, что должно делать, если то, что предпослано, не есть цель, а действие - средство. Но этого не должно быть, ибо тогда будет формула не обязанности, а умения решать проблемы. Кассирер убеждён, что здесь выражена основная мысль будущей этики Канта, со всей резкостью и ясностью определено строгое различение «категорического императива» нравственного закона и «гипотетического» императива только опосредствующих целей. Что касается содержания необходимого нравственного закона, то, как подчёркивает Кант в этой связи, дать дальнейшее его выведение или обоснование невозможно; ибо такое выведение, поскольку оно сделало бы значение веления этого закона зависимым от чего-то другого - будь то от существования вещи или от предполагаемой необходимости понятия, - вновь перевело бы нравственный закон в сферу обусловленного, из которой его надлежало вывести. Таким образом, уже формальный характер первой основной этической достоверности непосредственно включает в себя момент её «недоказуемости».

Под влиянием Руссо, а также английских этико-эстетических концепций XVIII века складывались взгляды Канта и на искусство. В «Наблюдениях над чувством прекрасного и возвышенного» (1764) можно столкнуться с точкой зрения, резко отличающейся от рационалистических теорий предшествующего, XVII столетия. Кант апеллирует не к рассудку, а к чувству, но он ещё не выделяет художественное созерцание в самостоятельный вид деятельности (как это будет сделано в «Критике способности суждения»), эстетическое чувство сливается у него с нравственным. В этой работе очевидно влияние на Канта философии английского Просвещения, в частности А. Шефтсбери, Ф. Хатчесона, Д. Юма; не случайно Кант называет свою эстетическую теорию «критикой вкуса», а именно «вкус» был центральным понятием при исследовании эстетических проблем в философии английского Просвещения. Анализ нравственных воззрений Канта через призму эстетических теорий в этой работе опровергает представления об «английском» сенсуализме этики этого периода: благородство, добродетель суть здесь предмет разумной оценки, - поэтому добродетель не имеет степеней. Однако для Канта неприемлем и интеллектуализм «добродетелей монашества». Моральное чувство неотъемлемая «рабочая» инстанция морали в её конкретной повседневности. Двойственность человеческой ситуации отражается в снисходительном ригоризме моральных убеждений 1764 года. Однако уже здесь эта снисходительность не самого принципа (как в антропологизме это неизбежно), а лишь его применения. Совершенно по-новому (под влиянием Руссо) ставится здесь проблема человечности, человеколюбия. «Совершенно нелепо было бы говорить: вы должны любить других людей. Следовало бы скорее сказать: у вас есть все основания любить своего ближнего, и это справедливо даже в отношении ваших врагов».

Именно проблема принципа и реализации разума и чувственного влечения в морали исследуется на примере сопоставления смыслов понятий «глупца» и «дурака» в «Опыте о болезнях головы» (1764 г.). Верные принципы, не достигшие осуществления под путающим воздействием чувственности, и неверные, аморальные принципы, неадекватное постижение закона, - такое различение, невозможное в стоицизме, осмысливается Кантом в направлении деструкции стоического идеала мудреца как исторического существа. Центральная же тема работы представляется подводящей к формулировке основной идеи трансцендентальной эстетики. Активность субъекта в полагании самой реальности предмета знания, - это завоевание мысли применимо здесь и к этике, и к психологии.

В работе, вышедшей в 1765 году «Уведомлении о расписании своих лекций» на зимнее полугодие 1765/66 гг. Кант подчёркивает, что он будет пользоваться методом исследования нравственности, разработанным Шефтсбери, Хатчесоном и Юмом, в котором он видит «прекрасное открытие нашего времени», тем методом, который, прежде чем указать, что должно произойти, всегда исторически и философски исследует, что происходит, и тем самым исходит из действительной природы человека. Однако, как отмечает Кассирер, если внимательно рассматривать эти фразы и принять во внимание, в какой связи они находятся, то становится очевидным, что Кант и в данном случае не предполагает следовать без критических замечаний методу англичан. Ибо «природу» человека, из которой он хочет исходить, следует, как он сразу же добавляет, понимать не как меняющуюся, а как константную величину. Не в меняющемся образе, создаваемом случайным состоянием, следует постигать и изображать человека; исследовать надлежит его всегда тождественную сущность и рассматривать её как основу нравственных законов. То, что Кант понимает здесь под природой, под «естественным человеком», замечает Кассирер, не столько воздействие англичан, сколько Руссо. Также в этой работе Канта содержатся важные этические рассуждения, оспаривающие, вследствие чувственной природы морали, научный характер этики. Этический разум способен лишь на апостериорный анализ, тогда как разум теоретический сам задаёт собственные основания. Рассудительной обоснованности от этической нормы требовать невозможно. Во всяком случае, рациональное обоснование неизбежно соседствует с чувственно опосредуемым применением нормы до (и помимо) рационального анализа. Это позволяет различить эмпирию человеческого и всеобщую природу человека; в последней Кант и предполагает искать рациональное обоснование нормативности. Это был принципиальный шаг к культурно-этической онтологии практической разумности, к синтетической методологии практической философии.

Начало критического периода у Канта можно обозначить как некоторого рода объявление независимости немецкой философии: с этих пор он идёт самостоятельно. Но этому акту освобождения предшествует глубокое усвоение немецкой мыслью элементов западной культуры. В прежних связях немецкой литературы с Францией и Англией многое было чисто внешним, лишь у Канта можно видеть наряду с обширным знанием научных работ Запада обсуждение рассматриваемых там проблем вплоть до их мельчайших разветвлений и неустанную проверку их идей. В этической области первоначальная зависимость Канта от английских и французских образцов была, может быть, ещё больше, чем в области натурфилософской и гносеологической. Работа 1764 года «Исследование степени ясности принципов естественной теологии и морали» («Untersuchung u ber die Deutlichkeit der naturlichen Theologie und der Moral») показывает, что он настолько же приблизился к британской морали чувств, насколько отдалился от Вольфова рационализма. Он оспаривает значение понятия совершенства как нравственного принципа - на том основании, что оно только формально, но не материально: из него для реального действия вытекает так же мало, как и из формальных законов мышления для реального познавания. «Теперь я могу сказать несколько слов о том, что после долгого размышления над этим предметом я пришёл к убеждению, что правило - делай совершеннейшее из возможного для тебя - есть первое формальное основание всякой обязанности действовать, равно как и положение - не делай того, что с твоей стороны было бы препятствием к возможно большему совершенству, - также есть формальное основание для обязанности [чего-то] не делать». Он самым резким способом отделяет познание - способность представлять истину - от способности воспринимать добро, которая есть чувство, - и обозначает содержание этого простого, далее неразложимого нравственного чувства как материальное основоположение естественной нравственности. «Только в наши дни начали понимать, что способность представлять истинное есть познание, способность же ощущать добро есть чувство и что обе эти способности нельзя смешивать». Он указывает на многообразие этой чувственной основы («Но если добро есть нечто простое, то суждение это есть добро совершенно недоказуемо и будет непосредственным действием сознания чувства удовольствия вместе с представлением о предмете. И так как в нас, без всякого сомнения, имеется множество простых ощущений добра, то существует также и много подобного рода неразложимых представлений»), а также на ценные вклады, сделанные Хатчесоном, Шефтсбери и Юмом по вопросу о познании нравственного чувства («Хатчесон и другие, пользующиеся термином морального чувства, положили здесь начало прекрасным высказываниям»).

Всё это находится в самом резком противоречии с той критикой, которую Кант впоследствии воздаёт английским философам морали, и с той категоричностью, с какой он возражал против всякого антропологического обоснования этики и всяких теорий чувств, выступил тогда в защиту того самого формализма, который он раньше назвал бессодержательным.

Поворот Канта к критицизму происходит следующим образом. Две цели связывали попеременно гносеологические работы Канта с его этикой - во- первых, найти метафизику, которая была бы в состоянии обосновать религиозные и нравственные убеждения или же, с другой стороны, доказать вообще полную независимость этих убеждений от какого бы то ни было метафизического умозрения. Как параллель всё резче выступавшему отделению области теоретической от практической, у него с годами всё решительнее складывается убеждение относительно принципиальной противоположности между чувственностью и разумом. Чётко проявившись в «Критике чистого разума», убеждение это вскоре приобрело также решительное влияние на научную формулировку его этических понятий и дало его этике направление, которое стояло в резком противоречии с прежними его воззрениями.

Уже в предисловии к «Метафизике нравов» («Metaphysik der Sitten», 1785) он настойчиво высказывается за самое полное применение априорного критицизма к нравственной философии. Внутренняя уверенность, приобретённая кёнигсбергским мыслителем после результата, полученного критикой чистого разума, должна была внушить ему мысль о новом, при помощи того же критического метода, обосновании морали. По его мнению, то, что сделано прежними моралистами - «им же имя легион», доказывает, что крайне необходимо выработать раз и навсегда чистую нравственную философию; он понимает под этим философию, которая очищена от всего того, что происходит из опыта и относится к антропологии. Эта задача возникает не только из умозрительных побуждений «исследовать источник a priori заложенных в нашем разуме практических положений», - она также в интересах самой практики, ибо нравственный закон во всей чистоте и истинности - так полагает теперь Кант - может быть найден только в чистой философии.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Эпоха просвещения и формирование философии «морального чувства»
Методологическая функция философии в научном познании
Глобализация в контексте концепции устойчивого развития
Идейно-теоретические и социокультурные предпосылки тектологии А.А. Богданова
Марксизм или постмодернизм – упразднение или возрождение философии
Вернуться к списку публикаций