2015-04-10 21:18:14
ГлавнаяМеждународное (частное) право — Источники и методы гражданско-правового регулирования внешнеторговых договоров



Источники и методы гражданско-правового регулирования внешнеторговых договоров


Общая характеристика источников правового регулирования

Отправной точкой для настоящего исследования выступает утвердившееся в доктрине международного частного права положение о том, что это правовое образование регулирует отношения с иностранным элементом [1]. Именно с этой его особенностью и связаны основные проблемы, возникающие при анализе системы источников правового регулирования и определении их правовой природы.

Суверенитет как главный признак государственной власти означает ее верховенство в системе внутренних общественных институтов и внешнюю независимость. Такими же качествами обладает и право – единственный социальный регулятор, опирающий на силу государственного принуждения.

Но сколь бы ни были велики возможности государства и права, суверенность власти имеет свои объективные пределы. Право как система определенных предписаний, запретов и дозволений может воздействовать лишь на лиц, обладающих сознанием и волей, ибо без этих качеств невозможно ни понимать правоположения, ни следовать им. Термин «субъект права» сам по себе лишен конкретно-вещественного наполнения. Это – юридическая конструкция, которой в «чистой» социальной реальности, вне и помимо правового регулирования не существует. Под маской любых субъектов права, в том числе – физических или юридических лиц, на социальном поприще выступают люди, телесно существующие лишь во времени и пространстве.

В идеальной ситуации право распространяет свое действие на всех подчиненных ему лиц, находящихся в данное время на данной территории, а также не содержит двух разных правил по одном и тому же предмету. Эти субъектные, временные, пространственные и логические пределы действия права в то же время выступают и условием, и самим способом его существования. Для точного определения этих пределов и разрешения коллизий между правовыми нормами в каждой отрасли права давно разработан соответствующий юридический инструментарий, представленный как нормативным материалом [2], так и общепринятыми правилами его толкования [3]. Юриспруденция за последние две тысячи лет научилась более или менее удачно справляться с локальными проблемами правоприменения. Однако XX век «подарил» ей новые проблемы и задачи.

Сегодня в мире существует более 220 суверенных государств и столько же нетождественных правовых систем. И даже если каждая из национальных систем права будет внутренне непротиворечива (т.е. субъектные, временные, пространственные и логические пределы ее действия определены абсолютно адекватно), их взаимодействие все равно породит сложнейшие вопросы.

Жизнь современного человека, увы, немыслима без получения новостей из-за рубежа, поездок за границу, приобретения импортных товаров. Экономика любой страны в той или иной степени зависит от мирового рынка и, в свою очередь, влияет на него. Разорвать все эти связи сегодня не в состоянии даже самые авторитарные и закрытые от внешнего мира режимы. Международное общение неизбежно и необходимо порождает целый комплекс юридических проблем, связанных с тем, что национальное право вынуждено регулировать отношения, выходящие за границы отечества. Там и происходит столкновение нескольких правовых систем, претендующих на то, чтобы подчинить своему воздействию один и тот же предмет. Правовые предписания одной суверенной власти сталкиваются с аналогичными предписаниями иной, не менее суверенной и не желающей уступать, по крайней мере – без взаимности с другой стороны. «Обычных», стандартных способов, используемых для определения пределов действия норм национального права, для разрешения этой коллизии уже недостаточно. В традиционной национальной правовой системе появляется еще одно измерение, еще один предел ее действия – международный. Так возникает коллизионное право.

Нормы этого правового образования дополняют стандартные механизмы субъектного, пространственного, временного и логического действия права. Они не устраняют в принципе проблемы нормирования интернациональных отношений национальными правовыми средствами, но снижают ее остроту, позволяя из нескольких правовых систем выбрать одну, компетентную регулировать спорное отношение.

В современной науке международного частного права утвердилось мнение о том, что его нормы образуют самостоятельную отрасль российского права, однопорядковую с другими базовыми отраслями: гражданским, административным и т.д.; причем ядром этой отрасли выступают коллизионные нормы [4]. Признавая несомненную ценность коллизионного права для регулирования отношений с иностранным элементом, позволим себе все же усомниться в столь «высоком» статусе этих норм и попытаемся далее проанализировать их правовую природу и отраслевую принадлежность.

Структура коллизионной нормы традиционно понимается как двухэлементная. Одна ее часть – «объем» – определяет, к каким отношениям применяется данная коллизионная норма. Другая – «привязка» – содержит собственно правило выбора компетентного правопорядка. Это традиция пришла в отечественную науку из французской и германской юриспруденции середины XIX и сегодня разделяется подавляющим большинством российских и зарубежных коллизионистов. Однако общая теория права и отраслевые юридические дисциплины исходят из иного представления о структуре нормы права – трехчленной. В правовой норме принято выделять гипотезу, диспозицию и санкцию. И если объем коллизионной нормы весьма точно соотносится с гипотезой, а привязка – с диспозицией, то место санкции в структуре коллизионной нормы вакантно. И действительно, в составе традиционно понимаемого международного частного права сложно отыскать санкции за несоблюдение его правовых предписаний. Долгое время доктрина международного частного права обходила этот вопрос молчанием, полагая, вероятно, что особый характер коллизионного права – уже достаточное объяснение этих странностей.

Г.К. Дмитриева – пожалуй, один из немногих коллизионистов, обративших внимание на эту проблему. Пытаясь объяснить отмеченное противоречие, Г.К. Дмитриева пишет, что «такое двучленное строение коллизионной нормы соответствует структуре правовых норм вообще, которые состоят из двух частей – гипотезы и диспозиции (или гипотезы и санкции)» [5]. В самом деле, в литературе высказывалось мнение о том, что трехчленная структура нормы права свойственна лишь так называемой «логической» (или полной) норме права, тогда как «реальная» правовая норма, выраженная в тексте нормативного акта, имеет двухчленную структуру [6]. Однако широкого распространения эта точка зрения не получила, видимо, по причине явного смешения структуры нормы права и нормы (статьи) закона. Правовая норма как общеобязательное правило поведения немыслима без санкции. В отсутствие мер государственного принуждения она утрачивает свои нормативные свойства и переходит в разряд иных (неправовых) социальных регуляторов, например, морали. Вероятно, сознавая это, Г.К. Дмитриева все-таки соглашается с тем, что логическая коллизионная норма имеет трехчленную структуру. Ее третий элемент – санкция – лежит в сфере частного права, подлежащего применению. С этим выводом нельзя не согласиться.

Однако в рамках представлений об автономном существовании международного частного права этот вывод представляется, скорее, парадоксом: санкции правовых норм одной отраслевой принадлежности принадлежат к другим отраслям права! Но не существуют же они там сами по себе? Ведь санкция призвана обеспечивать те или иные нормы или группы норм права, частью которых она является. Можем ли мы, например, в составе гражданского права отыскать «одинокие» санкции, которые обслуживали бы потребности международного частного права, понимаемого как самостоятельная отрасль права, но никакого значения для собственно гражданско-правовых норм не имели бы? Нам не удалось этого сделать.

И причина этого, по-видимому, в том, что коллизионные нормы международного частного права не имеют самостоятельного значения в отрыве от соответствующих им материально-правовых норм. Данный вывод вполне согласуется и с практикой правоприменения, и с положениями теории права.

Любая отрасль права обладает значительной степенью самостоятельности в рамках правовой системы. Так, можно представить себе, как то или иное единичное общественное отношение регулируется лишь нормами гражданского права, без какого-либо привлечения норм коллизионного, уголовно- или административно-правового характера. Мы на время вообще можем забыть о существовании этих отраслей и весьма комфортно чувствовать себя, не выходя за рамки цивилистического «поля». Но попробуем на секунду удалить из системы права гражданское право. Что же тогда станется с коллизионными нормами? Для чего они вообще будут нужны? Всякий смысл их существования при этом теряется.

Можно усмотреть некую (впрочем, весьма отдаленную) аналогию между нормами процессуального и международного частного права. И те, и другие играют служебную роль по отношению к нормам материального права. Однако наличие у отраслей процессуального права собственного предмета не вызывает сомнений: это – отношения, возникающие в процессе реализации, осуществления материально-правовых норм соответствующей отрасли. Тогда как коллизионные нормы регулируют лишь вопросы выбора (но не осуществления!) компетентного права и, значит, служат не формой, а предварительным условием правоприменения. Как отмечалось выше, подобные нормы, регулирующие вопросы интерперсональных, интертерриториальных, и логических коллизий имеются практически во всех отраслях права. Однако же они не обособляются до уровня автономной (профилирующей) отрасли права.

Вместе с тем, нельзя не отметить известной обособленности коллизионных норм в рамках гражданского права. Определенная специфика им, действительно, присуща хотя бы уже потому, что они разрешают не внутригосударственные, а международные коллизии законов. Коллизионное право порождает особые проблемы, в частности – конфликта квалификаций, обратной отсылки, обхода закона, взаимности и т.п. – которые не столь актуальны для остального массива гражданского права. Но то же самое в принципе можно сказать и о любой подотрасли гражданского права. Так, определение круга наследников по закону имеет значение преимущественно для наследственного права, а понятие изобретения теряет актуальность за рамками патентного права.

Право – есть не простая сумма норм, а их система. С точки зрения теории структурного анализа, система – это определенным образом организованная совокупность элементов, которые упорядочены таким образом, что по отношению к другим системам выступают как единое целое. Таким образом, система – это единство субстрата (т.е. элементов системы) и структуры (т.е. совокупности связей между элементами), причем именно последняя является наиболее стабильным (во времени) моментом системы и в долгосрочной перспективе оказывает определяющее влияние на ее свойства.

Материальным субстратом системы права, ее мельчайшими элементами выступают отдельные правовые нормы. Основным видом связи между элементами системы является отношение корреляции (т.е. связь соответствия, непротиворечивости, взаимообусловленности, синхронности и т.п.). В праве коррелятивная связь проявляется, прежде всего, таким действием норм, которое согласовано во времени, пространстве, по кругу лиц и содержанию (смыслу). Вне такого согласования, т.е. в отсутствие коррелятивных связей, ни существование права как системы, ни отрасли права как подсистемы в принципе невозможно. Именно этим фактором обусловлена чрезвычайная важность определения пределов субъектного, территориального, временного и логического действия права, которые выступают уже не только как «пределы», но и как способы действия и даже самого существования права.

Поскольку право – система сложная, т.е. состоящая в свою очередь из подсистем, в нем можно обнаружить несколько уровней организации правовой «материи» (к которым в разных исследованиях относят такие образования как отрасли, подотрасли, институты, субинституты и т.п.). Однако в контексте данной работы нас будет интересовать лишь наиболее общее деление системы права на отраслевые подсистемы. По каким же критериям проводится такое деление?

В отечественной правовой науке состоялось несколько фундаментальных дискуссий по этому вопросу. В ходе первой из них (1938-1941 гг.) была отмечена необходимость определения объективного критерия деления права на отрасли. Эта роль была отведена предмету правового регулирования, т.е. совокупности однородных общественных отношений, которые подвергаются относительно самостоятельному регулированию. Вторая дискуссия (1955-1958 гг.) утвердила в науке еще один критерий подразделения права на отрасли – метод правового регулирования, понимаемый как совокупность юридических способов и средств воздействия на общественные отношения. Последний всплеск интереса правовой науки к структурным проблемам права (1982 г.) не принес столь же значимых результатов. Большинство ученых лишь констатировало необходимость выявления дополнительных оснований структурирования права и учета всей сложности и многообразия существующих в нем внутренних связей [7]. Однако ни один из конкретных критериев не получил общего признания в доктрине.

Таким образом, современное правопонимание представлено широчайшим спектром мнений; от констатации существования лишь пяти базовых отраслей (государственного, гражданского, уголовного, административного и процессуального права) [8] – до концепции трехзвенной структуры права, включающей в себя профилирующие, специальные и комплексные отрасли, общее количество которых вообще не поддается исчислению [9].

Право – удивительно сложное, многомерное явление. И уже поэтому вряд ли можно представить себе существование одного, единственно правильного отражения его сущности и структуры. Но наряду с объективными причинами существования различных концепций правой системы, существенно влияние и субъективного фактора. В этом качестве выступают исходные установки, системы аксиом и конкретные цели исследователя.

В праве не существует двух абсолютно одинаковых норм, между ними всегда обнаруживаются различия. Это и позволяет проводить систематизацию норм по самым разным критериям, выбор которых в конечном счете зависит от цели классификации. Система права, несмотря на всю свою «объективность», может быть исследована с разной степенью приближения, детализации, и в разных аспектах (с разных точек зрения). Поэтому право на существование в принципе имеют самые различные классификации норм. Однако не вызывает сомнений, что некоторые из них являются более значимыми в научном плане, чем другие. Подчеркнем еще раз, что любые классификации могут строиться лишь на основе тех признаков, которые действительно присущи самим классифицируемым объектам. И чем более существенны эти признаки, тем более весомый, значимый результат исследования будет получен. Именно это имел в виду М.М. Агарков, говоря, что «задачей юридической классификации является разделение явлений, объединяемых общими родовыми признаками, на такие виды, с которыми связаны юридически значимые особенности» [10].

Попробуем определить эти наиболее значимые особенности структуры правовой системы применительно к коллизионному праву.

Напомним строение полной правовой нормы: гипотеза – диспозиция – санкция. Уже здесь, на микроуровне, очевидно, что определение сферы применения нормы – гипотеза – является необходимым элементом самой этой нормы. Соответственно, определение сферы применения (т.е. собственно предмета регулирования) нескольких норм, группы, системы норм составляет важнейший элемент их содержания. Другими словами, при анализе большого массива правовых норм (в том числе – составляющих отрасль права) нельзя не учитывать тот главный критерий, который и группирует указанные нормы в одно целое – предмет регулирования. Этот признак объективен, ибо отражает неизменные черты сущности любой правовой нормы, равно как и группы однородных норм.

В диспозиции нормы, т.е. собственно в правиле поведения, «наиболее четко и последовательно проявляются сущность и функции юридической нормы» [11]. И гипотеза, и санкция являются служебными элементами правовой нормы. Первая требуется лишь для того, чтобы «привязать» правило поведения к определенным фактическим обстоятельствам, последняя – в основном для того, чтобы обеспечить применение этого правила. Поэтому именно анализ диспозиций определенной группы, системы норм и позволяет в первую очередь судить об особенностях правового регулирования, присущих данной системе.

Способ, с помощью которого право добивается исполнения своих предписаний, в значительной мере произведен от самого содержания этих предписаний. Подобное происходит и на микроуровне регулирования: санкция обусловлена гипотезой и диспозицией. А на макроуровне санкция правовой нормы кореллирует с системой мер ответственности, специфичных для данной отрасли права.

Таким образом, сама структура правовой нормы дает нам еще один объективный критерий обособления совокупности норм внутри системы национального права – метод правового регулирования. Не случайно в теории права «... для дифференциации правовой системы на автономные отрасли важно не всякое подразделение общественных отношений, а лишь то, которое влечет за собой образование специфических методов регулирования...» [12].

Вычленяя отмеченные признаки – предмет и метод регулирования, – мы подошли к праву на такое «расстояние», с которого можно увидеть лишь наиболее крупные элементы его системы – отрасли. При более глубоком анализе можно было бы обнаружить и следующие «этажи» правового регулирования, имеющие, по-видимому, комплексный характер. Вопрос лишь в том, как их называть, ибо сомнений в том, что они действительно присутствуют в правовой реальности, нет. Для нас здесь важно, что эти вторичные структуры образуют следующий за отраслями права уровень регулирования, они не идентичны традиционно понимаемым правовым отраслям, являются образованиями другого, нежели отрасли, порядка. Во избежание терминологической путаницы мы не склонны называть эти производные правовые структуры отраслями, резервируя последний термин лишь за такими группами норм, которые обладают единым предметом и специфическим методом.

Рассмотрим подробнее природу и особенности коллизионного права и попробуем соотнести результаты с полученными критериями деления системы права на отрасли.

Одним из главных аргументов, приводимых современной доктриной в пользу самостоятельного отраслевого существования коллизионного права, является наличие у него собственного предмета регулирования, под которым понимается широкая область общественных отношений частно-правового (гражданско-правового) характера, осложненная иностранным элементом [13]. Однако, если понимать «частно-правовые отношения» [14] как отношения, складывающиеся между формально равноправными, неподчиненными друг Другу субъектами, то эта формулировка обозначает предмет отрасли гражданского права (и не только его). Наличие же иностранного элемента в отношении никогда не рассматривалось цивилистами как непреодолимое препятствие для регулирования этого отношения гражданским правом. Таким образом, попытки ряда коллизионистов определить предмет международного частного права через предмет гражданского права очевидно противоречат самой идее о самостоятельности этой «отрасли».

В то время как гражданское право регулирует имущественно-стоимостные и личные неимущественные отношения, коллизионное право «само по себе» этих отношений вообще не касается. Оно лишь позволяет выбрать то или иное компетентное национальное гражданское право, т.е. регулирует, строго говоря, лишь процесс выбора применимого гражданского права. Пытаясь отыскать отношения, которые коллизионное право регулирует «само по себе», в отрыве от гражданского права, и не допуская при этом подмены понятий, мы вынуждены будем признать, что коллизионное право как «самостоятельная отрасль» регулирует... собственно гражданско-правовые отношения! Именно к такому принципиальному выводу и приходит Г.К. Дмитриева в результате тщательного анализа природы коллизионного права. Другими словами, право регулирует правовое же отношение, которые возникло в результате того, что другая отрасль права урегулировала некое общественное отношение! Спорить с этим утверждением, ввиду его явного несоответствия аксиомам юриспруденции, вероятно, не имеет смысла. Однако нужно подчеркнуть, что такой парадоксальный вывод получен Г.К. Дмитриевой в результате логически безупречной цепочки умозаключений, единственный недостаток которых в том, что они основаны на постулате об автономном существовании международного частного права вне рамок гражданского права.

Термин «коллизионный метод правового регулирования» не следует понимать буквально. Как часто утвердившиеся в науке условные и, потому, нестрогие термины впоследствии начинают восприниматься в качестве аксиом! Ведь метод – это определенный способ воздействия на общественные отношения, правовой режим, присущий данной отрасли права. Но коллизионное право, как отмечалось выше, само по себе не регулирует общественные отношения. Оно лишь позволяет выбрать компетентный для этого правопорядок. Соответственно, и коллизионный метод – совокупность способов выбора права – не является методом правового регулирования в строгом смысле слова. В противном случае нам пришлось бы признать «методом» гражданского права известную формулу «lex specialis derogat generali» или правило о «переживании» закона и аналогичные им.

Итак, в результате исследования мы приходим к выводу о том, что коллизионное право не образует самостоятельной базовой отрасли права, однопорядковой, например, с уголовным или административным правом, поскольку не обладает собственным предметом и методом правового регулирования. Сказанное, разумеется, не следует понимать как отрицание самого факта существования коллизионных норм или их характерных особенностей. Совокупность коллизионных норм (традиционно именуемых коллизионным правом) занимает свое важное место в системе отрасли гражданского права, но, на наш взгляд, не образует в ней особой правовой структуры (подотрасли или института). В зависимости от объема соответствующей коллизионной нормы она входит в состав той или иной подотрасли гражданского права, обеспечивая ее применение к отношениям с иностранным элементом.

Позволяет ли все сказанное сделать вывод о том, что международное частное право в целом не является самостоятельной отраслью права? Пока еще нет. Ведь большинство авторов включает в состав международного частного права, наряду с коллизионным правом, еще и материально-правовые нормы, правовую природу которых мы и рассмотрим далее.

Международно-правовые акты

Одним из наиболее плодотворных способов решения коллизионной проблемы является преодоление национальных правовых различий за счет унификации материальных норм права. Подобная унификация осуществляется, как правило, в форме международно-правовых договоров.

Несмотря на значительное общее число международно-правовых актов в области частного права, в сфере регулирования отношений во внешней торговле их немного. Основными разработчиками таких актов выступают три международных организации: Гаагская конференция по международному частному праву, Международный институт по унификации частного права (УНИДРУА) и Комиссия ООН по праву международной торговли (ЮНСИТРАЛ).

Гаагская конференция, объединяющая 45 стран мира, специализируется на унификации норм коллизионного права и международного гражданского процесса. Соответственно, большинство разработанных Конференцией соглашений в сфере внешней торговли [15] не затрагивают материально-правовых норм национального права, что существенно снижает их ценность. Вероятно, по этой причине Россия не участвует ни в Конференции, ни в созданных ею конвенциях.

Международный институт по унификации частного права (УНИДРУА) в Риме, членами которого являются 58 государств, включая Россию, занимается преимущественно вопросами унификации материального права в области внешней торговли и международных перевозок. Именно этой организацией были разработаны две Гаагские конвенции 1964 года: относительно единообразного закона о международной купле-продаже товаров и относительно единообразного закона о заключении договоров международной купли-продажи товаров, которые, однако, не нашли широкого применения в международной торговле [16].

Комиссия ООН по праву международной торговли (ЮНСИТРАЛ) – наиболее представительное из рассмотренных учреждений. Опираясь на огромный потенциал стран-членов ООН, она сумела разработать основополагающий акт в сфере правового регулирования внешней торговли – Венскую конвенцию ООН 1980 г. о договорах международной купли-продажи товаров [17].

Наряду с унификационными актами международного масштаба, значительное распространение в мире получили и региональные унификации права внешней торговли. Среди них можно отметить Римскую конвенцию о применении права к договорным отношениям 1980 г., охватывающую страны Европейского Союза, и Соглашение об общих условиях поставок товаров между организациями государств-участников СНГ 1992 г (Далее по тексту – Общие условия поставок – СНГ или ОУП СНГ).

Таким образом, на сегодняшний день основными международно-правовых актами универсального характера обязательными для России в сфере внешней торговли являются: Конвенция ООН 1980 г. и Соглашение об общих условиях поставок СНГ 1992 г. Шесть государств – Беларусь, Кыргызстан, Молдова, Россия, Узбекистан и Украина – являются одновременно участниками обоих соглашений, что порождает вопрос об их сравнительной юридической силе.

М.Г. Розенберг полагает, что в отношениях между субъектами указанных стран Конвенцию 1980 г. «целесообразно применять... субсидиарно в той мере, в какой она не противоречит не только ОУП, но и двусторонним соглашениям, заключенным соответствующими государствами». Однако он же не исключает и другого подхода, когда вместо Венской конвенции к этим отношениям «субсидиарно следует применять по вопросам, не решенным в контракте и межгосударственных соглашениях, нормы гражданского законодательства соответствующих государств, регулирующего хозяйственную (предпринимательскую) деятельность...» [18].

Такое решение представляется ошибочным. При определении иерархии норм, которая только и может обусловливать последовательность их применения, нельзя исходить из соображений «целесообразности» или «желательности». Этими мотивами могло бы руководствоваться государство на этапе создания правовых норм, определяя их сравнительную юридическую силу и, соответственно, изменяя порядок принятия нормативных актов. Но для правоприменительной практики такое толкование права неприменимо.

Прежде всего, для ответа на вопрос о сравнительной юридической силе положений Конвенции 1980 г. и ОУП СНГ необходимо учесть следующее. Система международно-правовых актов, также как и актов национального законодательства, определенным образом структурирована, упорядочена по их юридической силе. Среди цивилистов распространено убеждение в том, что все международные договоры Российской Федерации обладают одинаковой юридической силой, которая одинаково превосходит силу национальной правовой нормы. Ведь именно такой вывод можно сделать из буквального толкования абз. 2 п. 2 ст. 7 ГК РФ. Однако он будет неверным. Для толкования понятия «международный договор РФ» необходимо обратиться к положениям Федерального закона «О международных договорах Российской Федерации» от 15 июля 1995 г. № 101-ФЗ [19]. Согласно п. 2 ст. 3 этого Закона все международные договоры Российской Федерации делятся на межгосударственные (заключаемые от имени самой Российской Федерации), межправительственные (заключаемые от имени Правительства РФ) и договоры межведомственного характера (от имени федеральных органов исполнительной власти). Причем ратификация, т.е. особая процедура заключения международного договора путем издания Государственной Думой специального федерального закона, производится лишь в отношении договоров, «исполнение которых требует изменения действующих или принятия новых федеральных законов, а также устанавливающих иные правила, чем предусмотренные законом» (пп. «а» п. 1 ст. 15 Закона). Отсюда следует вывод, что если международный договор не изменяет действующих в стране законов, т.е. не противоречит им, процедура его заключения может не облекаться в форму издания федерального закона. Следовательно, международный договор, не противоречащий нормам закона, может быть заключен Правительством РФ, а договор, не противоречащий нормам закона и постановлениям Правительства, может заключаться соответствующим министерством или ведомством [20].

Венская конвенция была заключена СССР путем ратификации ее Верховным Советом и, следовательно, имеет силу закона (а точнее – обладает приоритетом перед прочими федеральным законами, включая и ГК РФ, уступая лишь Конституции РФ и конституционным законам). Соглашение об ОУП СНГ принималось от имени Правительства РФ и обладает соответствующей юридической силой, т.е. приоритетом над всеми другими подзаконными актами (однако уступает в силе федеральным законам и международным договорам, имеющим силу закона). Таким образом, при прочих равных условиях [21] Венская конвенция имеет преимущество перед ОУП СНГ как акт более высокой юридической силы.

Как отмечалось выше, международно-правовые акты вводятся в состав внутренней правовой системы в результате их санкционирования органами законодательной или исполнительной власти. Этот процесс трансформации международно-правовых норм в национально-правовые абсолютно необходим, поскольку сами по себе нормы международного права неспособны напрямую регулировать внутригосударственные отношения. Ведь их цель – связать взаимными правами и обязанностями государства-субъекты международного права. Значит, акты международного права до момента их трансформации в национально-правовые предписания вообще не относятся к системе национального права и, соответственно, не могут входить в состав источников международного частного права. Но что же происходит с ними после того, как осуществлена указанная трансформация?

Говоря об особом характере унификационных актов международного права, регулирующих отношения частно-правового характера, коллизионисты, отстаивающие идею самостоятельного существования международного частного права как отрасли, упускают из виду, что национально-государственная обязательность этих норм обусловлена именно фактом их трансформации, т.е. санкционирования внутренним правом. Таким образом, именно внутренние нормы, санкционирующие введение международной нормы в состав национального права, и являются «внешней формой юридического существования норм международного договора в национальном праве» [22].

Какую отраслевую принадлежность имеют трансформированные международно-правовые нормы? Ответ здесь бессмысленно искать в специфике их источников [23]. Лишь исследование предмета их регулирования способно дать четкие ориентиры отнесения норм внутреннего права, имеющих международный генезис, к той или иной отрасли. В этом вопросе мнение большинства ученых единодушно: указанные нормы регулируют имущественные и личные неимущественные отношения между взаимно неподчиненными субъектами права различных государств. Эта формулировка поразительно напоминает характеристику предмета отрасли гражданского права! Таким образом, и здесь отсутствуют какие-либо основания для вывода об образовании на базе норм международного происхождения особой национальной отрасли международного частного права.

Значительные проблемы, не свойственные обычной «национальной» юриспруденции, связаны с толкованием международных актов, трансформированных во внутреннее право. Унификация правовых норм не будет иметь смысла, если действительный результат их применения в разных странах неодинаков вследствие несовпадения подходов к их толкованию. Для решения этой проблемы Венская конвенция, вслед за другими аналогичными международными актами, формулирует следующее правило. «При толковании настоящей Конвенции надлежит учитывать ее международный характер и необходимость содействовать достижению единообразия в ее применении и соблюдению добросовестности в международной торговле» (п. 1 ст. 7 Конвенции).

Толкование любого документа, в том числе и правового, требует соответствующего контекста. Объем Венской конвенции чрезвычайно мал в сравнении с массивом той или иной отрасли внутреннего права, соответственно, узок и контекст ее толкования. Ведь национальное право в принципе неприменимо для целей толкования Конвенции: она должна пониматься, исходя из ее международных унификационных целей. Уже это само по себе порождает значительные сложности интерпретации.

Вообще толкование текста – процесс чрезвычайно деликатный. Задумаемся, почему в юриспруденции выработано так мало стандартных правил толкования? Почему так сложно обучиться навыкам корректного юридического «мышления», т.е. толкования? Да потому, что они в основе своей не формализуемы. Нормированию, стандартизации поддается относительно малая часть способов и конкретных приемов толкования. Поэтому практически невозможно в своем сознании отделить те процедуры толкования, которые порождены отечественной правовой традицией, освоенным ранее материалом национального права, от тех правил, которые должны «вырасти» из анализа норм одной лишь Конвенции. Увы, толкование норм Конвенции никогда не сможет стать «рафинированным», в нем всегда будет присутствовать большая или меньшая толика логики, привнесенной национальным гражданским правом.

В этом, кстати, кроется и большая опасность унифицированных правовых актов, в том числе – Венской конвенции. Опираясь на ее положения, участники международной торговли полагают, что их представления о содержании Конвенции, а, значит, своих прав и обязанностей, совпадают. Когда же обнаруживается такое несовпадение и спор выносится на разрешение суда, подчас выясняется, что, наряду с двумя различными трактовками Конвенции - истца и ответчика, – между которыми, как они полагали, и произойдет окончательный выбор, существует еще и третье мнение – арбитра. Подобная ситуация, разумеется, свойственна и национальной юстиции. Но в регулировании внешней торговли унифицированным актом вероятность такого исхода значительно выше, ибо толкование каждого участника процесса обременено национальными правовыми категориями.

Попытка использования неких общих принципов международного коммерческого оборота для целей толкования унифицированного акта далеко не всегда спасает положение. Спросим, что «более содействует потребностям развития международной торговли» или «развития добросовестности» в ней – система традиции или консенсуса при переходе права собственности?

Впрочем, нужно различать такое толкование, которое осуществляется всегда при прочтении любого нормативного акта, и проблемы интерпретации, возникающие лишь при неясности текста, его двусмысленности, противоречивости и т.п. Отчасти остроту последней проблемы можно было бы снизить, повышая уровень юридической техники нормативного акта, степень его внутренней логичности, цельности. Но при создании международно-правовых норм, являющихся результатом компромисса множества самобытных правовых систем, эта задача становится чрезвычайно сложной. К примеру, Венская конвенция – продукт разных правовых идеологий и методов, прежде всего – формально-догматического подхода позитивистов и различных прагматических и реалистических теорий социологического направления. Полностью примирить столь разные юридические концепции в рамках одного документа вряд ли возможно.

Унификация правовых норм, прежде всего – материального права, является общепризнанным направлением развития права внешней торговли. Порождаемые ею проблемы обычно квалифицируются как «болезнь роста», как явления временные, которые со временем можно будет преодолеть. Но так ли это на самом деле?

В случае унификации, как уже показано, правовая норма международного происхождения входит в состав национального права. Содержание отдельных правовых институтов нескольких стран, действительно, становится идентичным.

Однако это не колеблет того факта, что в регулировании отношений во внешней торговле все равно применяется лишь национальное право со всеми вытекающими отсюда последствиями [24]. Полного тождества результатов правоприменения достичь можно лишь в случае устранения всех различий не только между национальными нормами права, но и между национальными процедурами его толкования и применения, следовательно – между национальными правосознаниями, правовыми культурами, а в конечном счете – вообще между всем национальным. Таким образом, проблема коллизии национальных законов заложена в самой идее суверенности государственной власти в мире, где существует так много государств.

Возможности любой унификации права внешней торговли для России в конечном счете определяются как уровнем развития ее экономики, так и степенью ее интеграции в мировое экономическое хозяйство. И тот, и другой показатели сегодня оставляют желать лучшего. В нашем обществе (по крайне мере, среди неюристов) господствует упрощенное представление о соотношении права и закона: стоит принять необходимый акт, как он сразу же начнет действовать, изменяя жизнь к лучшему. Теория права, к счастью, не разделяет этого оптимизма, полагая, что состояние права должно отражать уровень развития экономики и общественных институтов в целом. Впрочем, право может и несколько опережать действительность, «подталкивая» ее развитие в нужном направлении. Но для такого «опережающего» регулирования необходимо как минимум определить направления и желательные формы общественного развития, не ограничиваясь общими сентенциями о переходе к рынку. Ведь и рыночная организация экономических связей (в том числе, во внешней торговле) – не самоцель, а лишь средство решения других, более важных, задач. Приходится признать, что в современной России еще не сложилось общего представления о дальнейшем пути развития страны. Вопрос о том, даст ли большой эффект «опережающее» правовое регулирование, построенное по некоей усредненной западной модели и рассчитанное на то, чтобы «подтянуть» страну до уровня промышленно-развитых государств, остается без ответа.

Один из парадоксов международной унификации материально-правовых норм состоит в том, что, унифицируя нормы, предназначенные для обслуживания международного общения субъектов национального права, мы, в результате, все более увеличиваем разрыв между ними и остальным массивом законодательства, регулирующим внутригосударственные отношения. Тем самым, мы не только «консервируем» этот разрыв, но и еще более углубляем различия между национальными правовыми системами (по отношению к унифицированным нормам), которые вроде бы и должна стирать унификация.

Другой парадокс унификации в том, что ей легче всего поддаются нормы, которые не слишком сильно различаются в отдельных странах. Именно эти нормы унифицируются международными договорами чаще всего, хотя менее всего в этой нуждаются. Если же говорить о нормах, которые диаметрально различны в национальных правовых системах, то их либо вообще невозможно унифицировать, либо такая унификация сопряжена с чрезвычайными сложностями.

В результате получается, что некоторые нормы одного и того же института унифицируются на международно-правовом уровне, а другие – нет. В праве возникает «мозаичность», негативно влияющая на его эффективность.



[1] Лунц Л.А. Международное частное право. В 3-х тт. T, 1 Общая часть, М, 1973, С. 19; Богуславский М.М., Международное частное право. М., 1998. С. 18, 19; Иванов Г.Г., Маковский А.Л., Международное частное морское право. Л., 1984. С. 9, 64.

[2] Такую роль, например, играют ст. 4 ГК РФ или Федеральный закон «О порядке опубликования и вступления в силу федеральных конституционных законов, федеральных законов, актов палат Федерального Собрания» от 14 июня 1994 г. № 5-ФЗ (СЗ РФ. 1994. № 8. Ст. 801). К числу последних можно отнести, например, известное правило: legis specialis derogat legi generali (специальный закон частично отменяет общий). Оно позволяет разрешать противоречия между сходными нормами, претендующими на регулирование одних и тех же отношений, но различающимися по уровню абстрактности (специализированности).

[3] См., напр.: Лунц Л.А. Международное частное право. В 3-х тт. Т. 1, Общая часть. М., 1973, С. 13-18; Богуславский М.М. Международное частное право. М., 1998, С 13-17, Международное частное право. Под ред. Г.К. Дмитриевой. М., 2000. С. 24-38.

[4] Наряду с отмеченной позицией, в литературе высказывались и другие суждения о месте международного частного права в правовой системе, в частности, о его принадлежности к системе международного права в самом широком смысле (См.: Фельдман Д.И О системе международного права // Советский ежегодник международного права 1977. М., 1979), либо о его межсистемном, "комплексном" характере - т.е. относимости как к международному праву, так и к национальной правовой системе (См.: Мюллерсон Р.А. О соотношении международного публичного, международного частного и национального права // Советское государство и право. 1982 № 2), Значительного распространения в доктрине эти концепции не получили.

[5] Международное частное право. Под ред. Г .К. Дмитриевой. С. 98-99.

[6] См., напр.; Алексеев С.С. Общая теория права В 2-х тт. T.2. М., 1982. С. 53-54, а также Теоретические вопросы систематизации советского законодательства. М., 1962. С. 41. Международное частное право. Под ред. Г.К. Дмитриевой. С. 99. См.: Явич Л.С. Общая теория права. Л., 1976. С. 125.

[7] См.: Советское государство и право. 1982, № 6,7,8.

[8] См.: 70 лет Советского государства и права. Под ред. А.И. Королева, Ю.К Толстого и Л.С. Явича. Л., 1987, С. 99.

[9] См.: Проблемы теории государства и права. Под ред. С.С.Алексеева. М., 1987, С. 210-214, Явич Л.С. Общая теория права. С. 128.

[10] Агарков М.М. Учение о ценных бумагах. М., 1994, С. 188.

[11] Теория государства и права. Под ред. Королева АИ., Явича Л.С. Л, 1987, С. 359.

[12] Явич Л.С. Общая теория права. С. 129.

[13] См, напр.: Лунц Л.А. Международное частное право, В 3-х тт. Т. 1. Общая часть М., 1973, С. 12; Перетерский И.С. Система международного частного права. // Советское государство и право. 1946, № 8-9. С. 25, 29.

[14] Так, во всех без исключения учебниках по гражданскому праву или научных работах по его теории в ряду субъектов гражданского права всегда упоминаются и иностранные лица – физические или юридические. Можно полагать, что в доктрине гражданского права, в отличие от международного частного, наличию иностранного элемента в общественном отношении никогда не придавалось системообразующего значения.

[15] Таких, например, как Конвенция о праве, применимом к международной купле-продаже движимых материальных вещей, 1955 г.; Конвенция о праве, применимом к переходу права собственности в международной купле-продаже товаров, 1958 года, Конвенция о праве, применимом к международной купле- продаже, 1986.

[16] Россия не участвует в этих конвенциях. В тот период, когда они принимались, СССР не стремился унифицировать свое материальное право с «буржуазными» правовыми системами. А когда на излете советской эры изоляционизм начал преодолеваться, в мире уже существовали более совершенные унификационные акты.

[17] Первоначально конвенция вступила в силу с 1 января 1988 года для лишь 11 государств. Для Российской Федерации, которая с 24 декабря 1991 года продолжает членство СССР в Организации Объединенных Наций, Конвенция вступила в силу с 1 сентября 1991 года. На сегодняшний день Конвенцию подписали 59 государств, а ратифицировали (ввели в действие) – 57 стран, включая все основные европейские и американские державы.

[18] Розенберг М.Г. Международная купля-продажа товаров. М., 1995, С. 14.

[19] СЗ РФ. 1995. № 29. Ст. 2757.

[20] Постатейный комментарий к Федеральному закону о международных договорах Российской Федерации. Под ред. В.П. Звекова, Б.И. Осминина. М, 1996.

[21] Здесь имеются в виду возможные различия предметов регулирования ОУП СНГ могут распространяться и на такие отношения (например, заключение договора с аукциона или купля-продажа воздушных судов), к которым Конвенция 1980 г. в принципе неприменима.

[22] Международное частное право. Под ред. Г.К. Дмитриевой. С. 72.

[23] Такая специфика существует лишь до момента их трансформации. После нее акты международного права занимают свое место в раду обычных законов, постановлений Правительства или актов министерств и ведомств. Впрочем, одна общая особенность, действительно, присуща трансформированным международно-правовым актам. Их юридическая сила всегда выше юридической силы аналогичных актов внутреннего права того же самого уровня. Но вряд ли эта особенность сама песете способна породить целую отрасль права.

[24] Так, разрешая спор во внешней торговле российский арбитраж будет применять норму российского материального права, заключенную в Венской конвенции. Кроме того, суд применяет правила своего национального процесса, собственную национальную процедуру исполнения решения и т.п.



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Становление и развитие международно-правового регулирования международной торговли услугами
Объем и размер возмещения международного авиаперевозчика за причинение вреда жизни и здоровью пассажира
Общие вопросы правового статуса воздушного пространства
Метод правового регулирования в международном частном праве (МЧП)
Теоретические вопросы истоков и правовой природы международного частного права
Вернуться к списку публикаций