2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяРазное по праву — Закон о свободе совести и религиозных объединениях и старообрядчество



Закон о свободе совести и религиозных объединениях и старообрядчество


В ходе длительных и ожесточенных дебатов, которыми сопровождалось принятие нового Закона "О свободе совести и религиозных объединениях", старообрядчество оказалось в весьма непростой ситуации. Масштабная кампания, развернутая экуменистами, представителями экзотических сект и "нетрадиционных конфессий", заставляла опасаться, что критика законопроекта старообрядцами будет воспринята общественным мнением как доказательство сближения с сектантами. Но пассивно ожидать перемен к худшему в церковно-государственных отношениях тоже было невозможно. Хотя старообрядческие религиозные организации России не выработали общей позиции по данному вопросу, в целом реакцию старообрядчества на новый Закон можно охарактеризовать как негативную. Наиболее яркое выражение это нашло в официальных заявлениях Русской Православной Старообрядческой Церкви.

С одной стороны, одним из краеугольных камней старообрядческого мировоззрения является убеждённость в существовании только одной спасительной веры Христовой, поэтому для старообрядчества борьба за свободу других, не ведущих ко спасению религиозных вероисповеданий была бы не вполне обоснованной, более того, свидетельствовала бы о секуляризации мышления, поставившего гражданские отношения выше религиозных идеалов. Однако же, в течение трех столетий старообрядчество в России находилось в положении преследуемого за веру, так как всё это время государственная власть и господствующая церковь насаждали вместо Православия иную религию, тоже представлявшуюся им единственно правильной и спасительной. Этот многовековой печальный опыт отношений с государством, вмешивавшимся в управление религиозной жизнью своих подданных, и отсутствие каких-либо перспектив возрождения древнего идеала православной державы, "Третьего Рима" уже давно привели старообрядчество к осознанию той истины, что условия религиозной свободы в обществе и отсутствие государственных предпочтений и ограничений для разных конфессий по религиозным или иным мотивам есть наиболее желательная модель церковно-государственных отношений из всех возможных в нашем несовершенном мире.

Прежде чем переходить к анализу отдельных положений Закона, отметим, что те аргументы, которые выдвигались разработчиками и сторонниками Закона, на наш взгляд, являются во многом неубедительными. Больше всего в этой аргументации обращалось внимание на необходимость поставить пределы для деятельности псевдорелигиозных и общественно опасных сект, для иностранного религиозного влияния на российское население. Очевидно, однако, что, когда речь идет о пресечении деятельности неких сектантов, совершающих уголовные или административные правонарушения, их деятельность должна наказываться в общем порядке и если, как и в области борьбы со "светской" преступностью, система правоохранительных органов не справляется со своими обязанностями, принятие все новых и новых нормативных актов имеет нулевой эффект, что уже не раз доказано жизнью.

Если религиозная организация совершает противоправные действия, то и надо за них наказывать по Уголовному Кодексу, Кодексу об административных правонарушениях, а не принимать специальный Закон, дублирующий положения этих кодексов. Другое дело, если речь идет о введении особого рода ограничений для верующих, которые отсутствуют в общем законодательстве.

Очень показательно, что в потоке публикаций, излагающих доводы сторонников Закона, очень много говорилось об угрозе духовной гибели России от пагубного влияния лжеучений, но практически не упоминалось о том, что под действие Закона никак не подпадают всевозможные колдуны, астрологи, маги, ведьмы и оккультисты, размах деятельности которых никак не сопоставим с малочисленным количеством нетрадиционных религиозных организаций, зарегистрированных Минюстом. Более того, в условиях практически неограниченной свободы слова пропаганда насилия, разврата, разрушения нравственных устоев приобрела, как все мы видим, такие масштабы, что попытка "наведения порядка" в отдельно взятой сфере религиозной жизни, в которой дела обстоят всё-таки несравненно лучше по сравнению со светской массовой культурой, выглядела бы просто наивной, если не предполагать, что её инициаторы преследуют цели, несколько отличающиеся от декларированных ими.

Сопоставив печатную информацию и некоторые неофициальные заявления, рискнем предположить, что сектам типа "Аум Сенрике", "Белого Братства" предназначалась роль пугала, жупела, запугивая которым заинтересованные круги отстаивали Закон, призванный, с одной стороны, ограничить деятельность вполне законопослушных религиозных объединений, а с другой - создать кое-кому режим наибольшего благоприятствования. Новый Закон существенно расширяет контрольные, административные полномочия государства по отношению к религиозным организациям, но одновременно, благодаря непрописанности конкретных положений и норм, оставляет государственным органам большую свободу в области их толкования и применения. Аналогичным образом, если в области хозяйственного права нормативный акт устанавливает множество штрафов, санкций, но слишком общими словами регламентирует условия их наложения, чиновники-исполнители могут одну фирму довести штрафами и придирками до полного разорения, а другую "оставить в покое". И тем не менее некоторые крупнейшие религиозные организации выступили с активной поддержкой такого Закона. Это заставляет предположить о том, что у них имелись некие неформальные основания надеяться, что максимально возможная строгость контроля и надзора будет далеко не в равной мере приложена ко всем религиозным объединениям.

Уже многократно видоизменявшаяся преамбула Закона становится иллюстрацией, что опасения подобного рода не лишены серьезных оснований. В окончательной редакции в ней говорится о признании особой роли Православия в истории России, об уважении к христианству, исламу, буддизму, иудаизму и другим религиям, составляющим неотъемлемую часть исторического наследия народов России. Эта формулировка преамбулы, ввиду ее исторической некорректности, создает потенциальную возможность как для межконфессиональных конфликтов, так и для произвола представителей госорганов. Если признание или непризнание той или иной религии "Составляющей неотъемлемую часть исторического наследия" не имеет никакого правового значения, как уверяют сторонники принятого варианта Закона, то эти слова вообще излишни. В противном случае следует признать, что государство в данном абзаце обозначает определенные приоритеты в государственно-церковных отношениях, перечисляя конфессии, которым оказывается "уважение". Ввиду неопределенности полного списка религий, признаваемых "неотъемлемой частью", право признавать или не признавать ту или иную религию традиционной и, следовательно, более или менее уважаемой государством оказывается в руках чиновников, составляющих подзаконные нормативные акты и проводящих Закон в жизнь.

Для старообрядческих общин данная проблема является весьма актуальной и болезненной. Три века государство отказывалось признавать их православными, именуя "раскольниками", затем смягчившись до "старообрядцев". Но с точки зрения самих староверов именно их вероисповедание - православное, а вот вероисповедание, которого придерживается Московский Патриархат, таковым не является. Согласится ли государство, обязанное формально быть нейтральным в богословско-догматическом споре двух религий о конфессиональной идентификации, признавать старообрядцев православными, а органы Минюста при выдаче свидетельств о регистрации делать соответствующую запись в графе "вероисповедная принадлежность"?

В статье 4 п. 2 второй абзац говорит о том, что "государство не вмешивается в определение гражданином своего отношения к религии и религиозной принадлежности". Логично предположить, что если государство не вмешивается в определение того, какую именно веру исповедует гражданин, то оно не должно вмешиваться и в определение религиозным объединением своей вероисповедной принадлежности. В реальности при регистрации религиозных организаций суждение об их вероисповедной принадлежности выносят и будут выносить государственные чиновники, руководствуясь нигде не зафиксированными законодательно критериями, унаследованными из дореволюционного "сектоведения". Применительно к интересам старообрядчества это скажется при регистрации централизованных религиозных объединений, в случае если они пожелают определить свое вероисповедание как православное, а также при регистрации общин, не имеющих централизованного религиозного объединения (федосеевцы, спасовцы, филипповцы), которое могло бы официально подтвердить их вероисповедную принадлежность. Если старообрядческое религиозное объединение считает свое вероисповедание православным, то никакой госорган не должен иметь права отказать ему в вероисповедной самоидентификации.

Разные религиозные объединения по-разному определяют, что есть Православие и кто является православными христианами, а кто вероисповедно отличается от них. При проведении религиоведческих экспертиз госорганы будут вынуждены выбирать между двумя весьма небезупречными подходами: или оказать предпочтение одной из точек зрения и считать православными те религиозные объединения, которые признает таковыми, например, Московский Патриархат; или же, руководствуясь определениями светских религиоведов, объединять в категории объединений православного вероисповедания те объединения, которые считают, что между ними имеются вероисповедные различия (старообрядцы, считая своё вероисповедание православным, не признают православной новообрядческую церковь).

В общем виде, при разработке критериев определения вероисповедной принадлежности религиоведение и госорганы могут использовать "эмпирический" или "теоретический" метод. В первом случае конкретное вероисповедание определяется через ряд существенных особенностей в учении и практике реальной современной организации, а другие религиозные объединения идентифицируются как относящиеся к тому же вероисповеданию либо прямо в результате их признания "базовой" религиозной организацией за одноконфессиональные, либо в случае констатации экспертами "незначительности" вероисповедных различий. Такой подход чреват дискриминацией, когда в глазах госорганов вероисповедание "монополизируется" одной религиозной организацией.

При использовании "теоретического" метода за основу должна браться не современная практика каких-либо религиозных объединений, а совокупность догматических установлений, признаваемых в данном вероисповедании основой доктрины, а идентификация принадлежности к данному вероисповеданию производится в этом случае по факту соблюдения этих положений в исследуемом религиозном объединении. Этот подход гораздо более объективен, но требует длительной научной разработки. Кроме того, не исключено, что некоторые религиозные объединения окажутся не соблюдающими собственные догматы и каноны, не соответствующими вероисповедному самоопределению. (Например, в практике Московского Патриархата имеется ряд отступлений от православных канонов).

С вступлением в силу нового Закона "О свободе совести и религиозных объединениях" некоторые, ранее не вызывавшие конфликта интересов правила, связанные с регистрацией религиозных организаций и определением их вероисповедной принадлежности, приобретают новое значение. Вполне разумная в рамках прежнего законодательства норма, не допускавшая регистрации двух религиозных организаций с тождественными названиями теперь, в сочетании с п. 8 ст. 8 Закона, требующим, чтобы название религиозной организации содержало сведения о её вероисповедании, стала затрагивать религиозные интересы. В условиях предписанной Законом полной перерегистрации всех религиозных организаций это способно спровоцировать нездоровую конкуренцию и вражду между организациями, претендующими на одну и ту же вероисповедную принадлежность. Например, Русская Православная Старообрядческая Церковь имеет свои основания перерегистрироваться в качестве Русской Православной Церкви. Если раньше модификация названия для соблюдения требования об их несовпадении не имела принципиального характера, то теперь различие приобретает характер констатации вероисповедного различия, подтверждения некоего "приоритета" на данное вероисповедание, подобно приоритетам патентного и торгового права.

Предъявляемое новым Законом требование к религиозным организациям излагать при регистрации основы и историю своего вероучения также может в отдельных случаях повлечь некоторые недоразумения. Абсолютно объективной истории религии в принципе не может быть, а каждой из религиозных организаций история прошлых религиозных событий и церковных разделений видится по-своему, для многих вероучительным, догматическим принципом является то, что у них нет никаких богословских и исторических особенностей, они исповедуют только то, чему учит Свящ. Писание и Свящ. Предание, а особенности есть у других, уклонившихся от этого пути. На практике, как нетрудно прогнозировать, это будет означать не то, что в характеристике вероисповедания Московского Патриархата будут оговаривать "Православие никонианского (или новообрядческого) толка"; наоборот, это будет "просто Православие", а вот вероисповедание старообрядчества, вопреки его религиозным представлениям, будет в лучшем случае определяться как "Православие старообрядческое, такого-то толка", а то и просто "старообрядчество".

В настоящее время, в отсутствие достаточных данных о правоприменительной практике после принятия нового Закона, можно только анализировать и прогнозировать, предлагать же решения проблемы, учитывающие специфику российской религиозной жизни, достаточно сложно. К сожалению, государственные органы снова возложили на себя функции контроля в той религиозной сфере, где отсутствуют достаточно точные и объективные критерии для оценок, что повлечет либо возникновение множества конфликтных ситуаций, либо отсутствие реального контроля из-за практической неосуществимости его на должном уровне.

Ряд других положений Закона игнорирует религиозную специфику старообрядчества. В статье 3, п. 5 говорится, что "никто... не может подвергаться принуждению... к... неучастию в богослужениях, других религиозных обрядах и церемониях". Логика разработчиков Закона в данном случае ясна: "принуждение к неучастию" было добавлено как симметричный довесок "принуждения к участию", вводимого для борьбы с так называемыми "тоталитарными сектами". Но в результате получается, что лицо любого вероисповедания может самовольно участвовать в общественном богослужении любой конфессии и воспрепятствовать этому будет воспрещено Законом. Например, в старообрядчестве строго соблюдается запрет на молитвенное общение с иноверными, но по Закону получается, что представитель любой, в том числе нехристианской, конфессии или человек, одетый неподобающим благочестию образом, вправе во время богослужения в старообрядческом храме присоединиться к молящимся. Нельзя изгнать из православного храма мужчину в головном уборе, а из мечети - не снявшего обувь. Таким образом, религиозные организации лишаются права поддерживать порядок богослужения, налагающий на присутствующих какие-либо канонические ограничения.

В статье 3, пп. 4 и 7, в статье 24, п. 4, касающихся льгот при прохождении военной службы, неприкосновенности тайны исповеди, социального, медицинского страхования и пенсионного обеспечения, используется термин "священнослужитель". Далеко не во всех вероисповеданиях существует статус священнослужителей, т.е. лиц, считающихся носителями священного сана. У старообрядцев-беспоповцев ведут богослужения и совершают таинства, в том числе принимают исповедь наставники, которые выполняют роль настоятелей общин, духовных отцов, но с церковно-канонической точки зрения являются мирянами и не могут именоваться священнослужителями. И в некоторых других конфессиях догматической особенностью является то, что служители культа принципиально не признаются священнослужителями, обладателями священного сана. Это, во-первых, ещё раз показывает, что разработчики Закона были озабочены защитой интересов далеко не всех конфессий, а во-вторых, создает большой простор для толкований, кого из служителей культа можно приравнять к священнослужителям.

Особого нашего внимания заслуживает статья 8, пункт 7: "Органы государственной власти при рассмотрении вопросов, затрагивающих деятельность религиозных организаций в обществе, учитывают территориальную сферу деятельности религиозной организации и предоставляют соответствующим религиозным организациям возможность участия в рассмотрении указанных вопросов". В первоначально принятом Госдумой тексте Закона существовал также пункт 5, устанавливавший количественный и временной ценз для признания централизованной религиозной организации общероссийской. Ценз этот был явно неприемлемым, достаточно сказать, что даже Русская Православная Старообрядческая Церковь, имеющая приходы в 43 субъектах Российской Федерации, не могла быть признана общероссийской. Но с устранением этого пункта в Законе вообще не остается никаких критериев для такого деления. Теперь возможно даже организации, действующей в 87 субъектах Федерации, заявить: "ваша территориальная сфера деятельности распространяется не на всю Российскую Федерацию, поэтому вы можете, соответственно, участвовать в рассмотрении вопросов только на уровне регионов, а на общефедеральном уровне вы не имеете права участвовать. Таким образом, в рамках Закона, можно поощрять "хорошие" централизованные религиозные организации, а "плохие" лишать права голоса при принятии решений, касающихся религиозной жизни на федеральном уровне или в том субъекте Федерации, где верующие данной конфессии не оформились в зарегистрированную местную организацию или где местные организации не вошли в структуру централизованной. Полностью лишенными возможности защищать свои интересы на федеральном уровне оказываются те конфессии, которые вообще не создают централизованных организаций. Так, например, староверы федосеевского согласия, бывшего ещё в XIX веке одним из самых многочисленных, никогда не имели общероссийской структуры. По букве Закона получается, что местные религиозные организации, независимо от их общей численности в рамках данной конфессии, имеют право на внимание властей (только каждая в своем регионе), а чтобы их интересы приняли во внимание федеральные власти, они будут вынуждены искусственно создавать некие централизованные структуры.

Но этим не исчерпываются замечательные потенциальные возможности, заложенные в п. 7 статьи 8. До принятия Закона в прессе неоднократно встречались жалобы такого типа: прежде чем передать храмовое здание старообрядцам, зарегистрировать протестантскую общину и тому подобное, власти спрашивают согласия архиерея или благочинного Московского Патриархата. После вступления Закона в силу такие действия властей не только допустимы, но и обязательны. Если принимается решение о передаче храма старообрядческой общине, то в обсуждении этого вопроса органы государственной власти должны предоставить возможность участия епархиальному архиерею Патриархата, так как передача и открытие храма, несомненно, затрагивает деятельность епархии в обществе.

В статье 9, п. 1, статье 11, п. 5 для регистрации местных религиозных организаций, не имеющих централизованной религиозной организации, предусматривается получение подтверждения о своем существовании не менее 15 лет на данной территории у органов местного самоуправления, а в статье 7, п. 2 религиозной группе предлагается уведомлять о её создании и начале деятельности органы местного самоуправления.

Как известно, органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти, которые, ранее в лице Совета по делам религии, ныне в лице органов юстиции, вели и ведут учет существования религиозных организаций. По букве Закона, справка Совета по делам религий о регистрации прихода сама по себе документом, подтверждающим давность его деятельности, не является, а органы местного самоуправления остаются вольны решать, какие именно справки и документы являются достаточно убедительным для них основанием выдать необходимое подтверждение.

В прежнем Законе специально учитывался тот факт, что некоторые конфессии считают принципиально невозможным регистрировать общину в органах иноверной гражданской власти. Поэтому в нем устанавливалась регистрация не самой религиозной общины, а её гражданского устава.

Трудно сказать, насколько этот компромиссный вариант оказался эффективным, однако новый Закон возвращается к регистрации самих религиозных организаций, окончательно и бесповоротно выталкивая за пределы правового поля общины указанного типа. Первоначально был принят новый Гражданский Кодекс, ст. 51 которого вводила государственную, регистрацию юридических лиц, что прошло почти незамеченным для религиозных организаций, а затем было заявлено о необходимости привести Закон "О свободе вероисповеданий" в соответствие с Гражданским Кодексом. Можно только согласиться с мнением представителя Русской Православной Старообрядческой Церкви А.Рябцева [1], отмечающего, что незарегистрированные организации практически невозможно контролировать. Что же касается прав юридического лица, то мы сталкиваемся с "повторением пройденного" при царском режиме, когда преследуемые религиозные общины приобретали имущество на имя доверенных частных лиц, что в конечном итоге может только дополнительно криминализировать обстановку.

В прежнем Законе, в статье 21 существовало положение: "Нарушение законодательства отдельными членами религиозной организации не влечет ответственности всей организации в целом", которое из нового Закона исключено. Отсутствие этого положения неизбежно станет на практике основанием для нарушения презумпции невиновности: не обвинителям придется оказывать ответственность организации в целом за деяния её члена (членов), а организации свою невиновность за деяния отдельного члена. Показательно, что в перечне оснований для ликвидации и запрета на деятельность религиозных организаций (статья 14, пункт 2) ни в одном случае не указан субъект противоправного деяния: "нарушение" - кем? Религиозной организацией или её членом (членами)? Критериев для квалификации в качестве субъекта противоправного деяния религиозной организации в целом, а не её членов не имеется, что дает возможность "обвинительного уклона" при вынесении судебного решения.

В статье 17, пункт 2 Закона сохранилось имевшееся и ранее положение: "Религиозные организации пользуются исключительным правом учреждения предприятий, издающих богослужебную литературу и производящих предметы культового назначения". Этот пункт вызывает серьёзные возражения, так как не определяется конфессиональная соотносимость религиозной организации - учредителя предприятия и его богослужебной продукции. Таким образом, религиозная организация одной конфессии вправе учредить предприятие по выпуску богослужебной литературы и предметов культового назначения другой конфессии. На практике, например, Московский Патриархат изготовляет и реализует металлические иконы и кресты, скопированные со старообрядческих медных икон и крестов XVIII-XIX вв.

В то же время под запретом оказывается обычная для дореволюционного периода практика печатания богослужебных книг частными издательствами и типографиями: например, старообрядческие типографии Рябушинского и др. В настоящее время многие старообрядческие религиозные организации, не обладая достаточными средствами для учреждения собственных предприятий, размещают заказы на богослужебные книги в гражданских издательствах и типографиях. Размещение этих заказов на предприятиях других религиозных конфессий для старообрядцев неприемлемо.

Поскольку Законом не определено, имеются ли в виду предприятия, занятые исключительно производством богослужебной литературы или предметов культового назначения или же в там числе этим производством, законность выполнения светскими предприятиями заказов религиозных организаций на богослужебную и культовую продукцию остается под угрозой. Это подтверждается и заявлением одного из главных разработчиков Закона В.И.Зоркальцева при представлении Госдуме законопроекта[2].

Указанный пункт защищает не религиозные, а исключительно экономические интересы крупных религиозных организаций и скорее вреден для интересов экономически слабых религиозных организаций. Наличие же предприятий по производству богослужебной литературы или предметов культового назначения, учрежденных иными лицами, нисколько не препятствует религиозным организациям и верующим приобретать только продукцию, необходимым образом сертифицированную (разрешенную, одобренную) духовными властями данной конфессии, религиозной организации.

Несмотря на неоднократные обращения старообрядческих Церквей в органы власти, в Законе так и осталась не разрешенной проблема соблюдения властями конфессиональной преемственности при передаче религиозным объединениям в собственность или пользование имущества религиозного назначения. Действующее законодательство никак не ограничивает права государства распоряжаться находящимся в его собственности имуществом религиозного назначения в связи с конфессиональной принадлежностью такого имущества. Ни один из нормативных актов о передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения ни прямо, ни косвенно не указывает, что имущество должно передаваться в религиозные организации того же вероисповедания, что и первоначальный владелец. Для старообрядческих Церквей этот пробел в законодательстве оказался весьма существенно затрагивающим их интересы. Уже неоднократно в средствах массовой информации появлялись сообщения о том, что государственные органы передали Московскому Патриархату музейное, бесхозное или конфискованное церковное имущество: иконы и другие культовые предметы, при взгляде на которые очевидно их старообрядческое происхождение. В данном случае отсутствует необходимая правовая регламентация, что оставляет за светскими властями полную свободу действий: староверческую икону, законный владелец которой отсутствует или не установлен, можно отдать в музей, в Патриархат, в костел, в Общество сознания Кришны, - нигде в нормативных актах не закреплено преимущественное право конфессии на получение относящегося к ней культового предмета.

Если в отношении послераскольного периода - с XVII по XX вв. - проблема конфессиональной идентификации культового имущества достаточно ясна, то в отношении имущества Российской Православной Церкви от введения христианства на Руси и до раскола существуют противоположные точки зрения. С точки зрения Московского Патриархата, старообрядчество "возникло" в XVII веке и может претендовать только на храмы, книги, иконы, прочее церковное имущество, созданное самими староверами в период после раскола. Права на церковные здания, иконы, книги и прочее имущество периода X-XVII веков, по представлениям Патриархата, никто у нее оспаривать не должен. Однако позиция староверов (не касаясь здесь внутренних разделений в старообрядчестве) состоит в том, что именно они есть Православная Церковь, существующая на Руси с момента принятия христианства. Этой Церкви и должно принадлежать всё церковное имущество дониконовского периода; Патриархат же есть религиозная организация, отделившаяся от Российской Православной Церкви в XVII веке.

По законам Российской империи, этот религиозный и имущественный спор решило государство, определив, кто "православный", а кто "раскольник", какая церковь - государственная, а какая - "вредная секта". Но современное светское государство в данном случае даже юридически, конституционно не вправе, определяя законного владельца, законного правопреемника, исходить из законодательства и имущественно-правовых отношений, действовавших в царской России, которые прямо вторгались в религиозную жизнь и закрепляли неравенство. К сожалению, эта проблема не нашла решения в новом Законе. Сработал бюрократический механизм: для внесения в Закон это, якобы, слишком частный вопрос, а при принятии подзаконных актов, как нетрудно предвидеть, прозвучит: "в Законе таких ограничений нет и мы их вводить не обязаны".

Подведем итоги сказанному. Кто же реально выигрывает от принятия нового Закона? Во-первых, государство и, в частности, госорганы, ведающие отношениями с религиозными организациями. Образно говоря, поле для маневра у властей существенно расширяется, а правила игры предоставляют им значительную свободу действий. Многие уже обратили внимание на то, что бесследно исчезло введенное ст. 8 Закона 1990 г. положение: "На территории РФ не могут учреждаться исполнительные и распорядительные органы государственной власти и государственные должности, специально предназначенные для решения вопросов, связанных с реализацией права граждан на свободу вероисповеданий", в соответствии с которым был ликвидирован Совет по делам религий. По всей видимости, в ближайшее время следует ожидать возрождения некоей аналогичной структуры, вероятно, путем реорганизации ныне существующих комитетов и комиссий по связям с религиозными организациями.

В несомненном выигрыше окажется, по рассмотренным выше причинам, Московский Патриархат, не столько, впрочем, по букве Закона, сколько в связи с расширившимися возможностями властей, не выходя из законных пределов благоволить ему и "зажимать" его религиозных конкурентов - до тех пор, заметим, пока властям не покажется политически целесообразным переменить курс.

Заметно укрепят свои позиции централизованные религиозные организации. Нельзя не обратить внимание на то, что новый Закон рассматривает централизованные организации всех конфессий по аналогии с иерархической структурой Московского Патриархата, в которой верховная инстанция обладает административно-командными полномочиями в отношении местных организаций и паствы. У старообрядцев-беспоповцев централизованные религиозные организации, создаваемые местными общинами, в принципе не обладают такими административно-командными полномочиями, как церковная иерархия в отношении приходов. Однако, согласно новому Закону, вновь создаваемая местная община, чтобы не проходить 15-летний испытательный срок, вынуждена "просить благословения" централизованной организации и входить в её состав. Таким образом, зависимость местных организаций от централизованных существенно увеличится, независимо от того, предусмотрено ли это канонами веры. Более того, как следует из текста статьи 14 Закона и из комментария к нему заместителя руководителя аппарата Правительства РФ А.Е.Себенцова [3], выход местной организации из централизованной структуры или переход в другую централизованную организацию влечет за собой прекращение деятельности местной организации с утратой ею собственности. "Беглый" приход будет должен заново учреждаться и регистрироваться. В то же время у тех старообрядческих согласий, которые не имеют и никогда не имели централизованных структур (федосеевцы, филипповцы, спасовцы), положение ещё сложнее, так как местная община, например Московская Преображенская старообрядческая община, ничем не может помочь при регистрации новой федосеевской общины.

В заключение хотелось бы сказать, что многие из недостатков Закона лишь потенциально несут в себе отрицательные последствия для верующих. Только практика его реализации многое прояснит и расставит по местам. Однако соответствующим правовым стандартам можно признать такой нормативный акт, который максимально сужает границы произвольного толкования и применения его положений исполнителями. Данным достоинством Закон "О свободе совести и религиозных объединениях", к сожалению, не обладает.



[1] А.Рябцев. Спросили бы и нас! Позиция старообрядцев по новому Закону о свободе совести // "Завтра", № 37,1997.

[2] Религия, церковь в России и за рубежом. Информационно-аналитический бюллетень № 9-10. М.: Изд-во РАГС, 1997. С. 147-148.

[3] См.: Религия, свобода совести, государственно-церковные отношения в России. М.: Изд-во РАГС. 1997. С. 68-70.







Интересное:


Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе
О приведении норм российского финансового законодательства в соответствие с международно-правовыми нормами
Функции актов судебного толкования и пути повышения эффективности этих актов
О зарубежном опыте оказания бесплатной квалифицированной юридической помощи
Основания классификации актов судебного толкования правовых норм
Вернуться к списку публикаций