2012-02-22 23:16:11
ГлавнаяРазное по праву — Методологические аспекты использования литературно-художественного материала при анализе вопросов формирования правосознания



Методологические аспекты использования литературно-художественного материала при анализе вопросов формирования правосознания


Приведенные выше высказывания зарубежных исследователей можно, видимо, оценивать достаточно критически, однако, вряд ли стоит игнорировать некоторые весьма точные замечания, в них содержащиеся. В частности, касающиеся «потребителя» и литературного, и правового «продукта». Нельзя не заметить, что здесь неожиданным образом столь хорошо знакомый литературоведению подход к читателю как к соавтору оказывается вполне актуальным и для права. Дж. Уайт неоднократно это подчеркивает: «читать юридический текст как литературное произведение - означает быть не только читателем, но и соавтором»; соответственно, чем менее право реализуется в форме «приказов», и чем более в форме «сочинения» - тем ближе оно обществу, «народу», тем больше последний может почувствовать себя соавтором, и тем, разумеется, выше эффективность воздействия права. Чтение становится «интерактивным переживанием» - интерактивным с текстом, с обществом, с жизненным опытом. И здесь на первый план выходят эстетические, интеллектуальные и политические добродетели, равно актуальные и для литературы, и для права: «многоголосье, интеграция мысли и чувства, осознание рамок (структуры) сознания и языка и готовность изменить (расширить) их, опора на реальный опыт других людей».

Для настоящего исследования указанная проблема оказывается весьма актуальной. В первые годы советской власти правовая политика была ориентирована на привлечение «широких трудящихся масс» и отдельных их представителей к участию в правовом процессе; создание нового права, новой правовой системы без опоры на соответствующие изменения в массовом сознании было бы утопией. Идея «понятного», «доступного» права в отличие от юридической казуистики предшествующих эпох активно пропагандировалась большевиками. Первые законодательные акты недаром апеллировали к «пролетарскому сознанию», «революционной совести» и подобным не вполне юридическим категориям, а советские правоведы настаивали на упрощении права - так, весьма специфическим образом, реализовывалась идея «демократического», «полифонического» права в противовес буржуазной догматике. Очевидно, однако, что власть отнюдь не была заинтересована в соавторстве, так сказать, «произвольном». Для того, чтобы результат правового воздействия соответствовал поставленной цели, субъект-соавтор должен был стать единомышленником, единоверцем, понимающим юридический текст в целом и отдельные его положения так, как это требовалось властям. А для этого, в свою очередь, необходимо было формировать «нового человека» - носителя нового правосознания, и эта задача недаром признавалась на первом этапе существования советской власти, да и впоследствии, одной из главных. Советская литература активно использовалась для этой цели. С помощью художественного текста, средств искусства в сознание читателя внедрялись принципы и установки, составляющие основу нового права, и читатель постепенно становился носителем того правосознания, которое позволяло ему воспринимать, оценивать, толковать правовые тексты и явления в точном соответствии с намерениями законодателя и правоприменителя. Получалось весьма своеобразное «соавторство», «многоголосье», когда голоса создателя и «потребителя» текста звучали, так сказать, в унисон. Данную особенность необходимо учитывать при анализе правовых и литературных текстов изучаемой эпохи.

Анализируя возможность рассмотрения «потребителя» литературных и правовых текстов как «соавтора», мы неизбежно перейдем к вопросу, который некоторые (например, И. Ходжес) специалисты в области литературно-правовых исследований, (как, впрочем, и ученые, занимающиеся каждой из этих областей в отдельности), считают едва ли не главными и для литературной, и для правовой теории: так есть ли у текста какое-либо заданное значение? Или только значение, которое генерирует конкретный читатель? Казалось бы, эти проблемы наиболее характерны для англосаксонской правовой системы, однако, нельзя не заметить, что они самым тесным образом переплетаются с вопросом о том, в какой мере правовая система должна опираться на правосознание, какое значение оно имеет в процессе правового регулирования.

Указанные вопросы служат исходной точкой для обсуждения одной из важнейших для литературно-правовых исследований проблем - проблемы интерпретации, которая оказывается весьма актуальной и в свете задач настоящего исследования.

«Что хотел сказать автор?» - главный вопрос и для литературы, и для права» - несколько категорично заявляет Р.Дворкин, обозначая, тем не менее, этим «примитивным» вопросом одно из наиболее интересных, привлекавшее внимание многих и многих ученых направление в сфере литературно-правового анализа.

В полном соответствии с идеями основоположников семиотики и литература, и право рассматриваются в рамках этого направления как знаковые системы, неотъемлемым элементом функционирования и изучения которых является интерпретация. К настоящему времени о методах собственно литературной интерпретации, как и о толковании права, сказано если не все, то, по крайней мере, очень и очень многое. Выработаны способы, методы, приемы, имеющие как теоретическое, так и чисто практическое (особенно для права) значение; несмотря на все существующие различия, несложно обнаружить в этих приемах определенные черты сходства. Многое, повторим, уже сделано в каждой из этих областей по отдельности, и поэтому представляется, что на современном этапе, как справедливо отмечает Л. Ледуон, именно параллельное (и «перекрестное») изучение литературы и права в качестве имеющих немало общего семиотических систем, заимствование принципов и методов интерпретации может привести к новым, неожиданным результатам, обеспечить более глубокое понимание и литературы, и права, и культуры в целом.

Некоторые исследователи подходят к вопросу о возможностях взаимного использования методов правовой и литературной интерпретации вообще с весьма практической точки зрения. Так, Р.Дворкин полагает, что юристам необходимо изучать методы литературной интерпретации, поскольку они по-прежнему плохо понимают, как следует применять закон в конкретных случаях; подобное «образовательное» значение литературы для юристов (и теоретиков, и практиков) отмечают и И. Ходжес, и даже Р. Познер, который, впрочем, критикует излишнее увлечение «интерпретированием», считая, что все это, во многом - «постструктуралистские штучки», разрушение текста вместо его толкования. Известный исследователь советского права Г. Берман продемонстрировал возможности использования данного подхода при анализе советского уголовного права.

В США подобные идеи реализуются на практике: многие юридические факультеты предлагают своим слушателям специальные курсы, посвященные различным аспектам взаимодействия литературы и права, теории литературной интерпретации с точки зрения возможностей ее использования в работе юриста (и теоретика, и практика), сравнительной методологии анализа литературных и правовых текстов и т.п.

Если же рассматривать проблему литературно-правовой интерпретации в менее утилитарном смысле, следует отметить некоторые немаловажные моменты. Можно сказать, что, отчасти, и право, и литература являются системами, само существование которых обеспечивается посредством интерпретации. Более того, в определенном смысле каждый новый текст (например, судебное решение), создаваемый в рамках этих систем, является, по сути, интерпретацией конкретного предыдущего или целого множества предыдущих текстов. И здесь логично поставить вопрос: является ли этот новый текст своеобразной интерпретацией текстов, созданных ранее только в рамках данной системы, или же интерпретацией в более широком смысле слова? По-видимому, последнее ближе к истине. Применительно к литературе и праву мы можем, таким образом, с некоторыми оговорками отметить, что многие литературные произведения представляют собой своего рода интерпретацию «текстов» (в широком смысле) правовых. Более того, возвращаясь к литературному материалу, анализируемому в настоящем исследовании, можно заметить, что эту особенность литературно-правового взаимодействия властям удается самым непосредственным образом использовать. Задачи и возможности «литературного», образнохудожественного толкования несколько иные, чем толкования в узко юридическом смысле (понимаемого как процесс уяснения и разъяснения норм). Это - наиболее доступная форма, посредством которой происходит внедрение в массовое сознание определенных правовых принципов и установок, идет процесс формирования правосознания. Очевидно, что появившаяся, к примеру, в первых советских кодексах идея «опасного состояния» как основания для привлечения лица к уголовной ответственности, равно как официальные и научные разъяснения соответствующей нормы, мало что говорили простому обывателю - более того, большая часть населения в те годы, как и сейчас, никогда не знакомилась с текстами законодательных актов, и тем более - с юридической научной литературой. А вот книги из серии «Библиотека революционных приключений», в которых упомянутая выше идея разъяснялась, так сказать, художественными средствами, доступным языком, при помощи соответствующих сюжетных коллизий и образных решений, издавались огромным тиражом, рекомендовались для прочтения в библиотеках и, вообще, пользовались большой популярностью. В результате такой «литературно-художественной» интерпретации та или иная правовая идея делалась доступной для понимания большинства населения и постепенно внедрялась в правосознание, к которому власти могли впоследствии апеллировать в процессе правового регулирования. Здесь, впрочем, следует еще раз подчеркнуть, что художественная литература, была, разумеется, не единственным, а лишь одним из методов формирования правосознания (наряду, скажем, с привлечением населения к участию в отправлении правосудия, газетной публицистикой, лекториями и т.п.), однако - весьма значимым и эффективным.

Более того, необходимо отметить, что в процессе подобного «литературно-художественного» толкования советское право нередко подвергалось не просто разъяснению, а, что крайне важно, мифологизации. В сознание населения нужно было внедрить представления о гуманности, справедливости, демократичности новой правовой системы (т.е. - о тех качествах, которыми она никогда не обладала); создать положительные образы работников следственных и судебных (в том числе - чрезвычайных) органов, и т.п. В этом смысле роль художественной литературы и искусства вообще трудно переоценить, особенно, когда речь идет о процессе создания новой мифологии, внедрения в культуру (в широком смысле этого слова) новых символов, понятий, догм.

Недаром исследователь Дж. Уайт пишет: «Мы конструируем тексты и реконструируем культуру; посредством интерпретации текста в целом и отдельных ключевых понятий в культуру вводятся новые символы». Причем, это справедливо по отношению и к правовым, и к литературным текстам. И здесь, опять же, наиболее эффективным процесс внедрения «новой символики» оказывается в том случае, когда литература и право действуют «заодно». В связи с этим, при изучении проблемы формирования правосознания совместный, параллельный анализ развития обеих систем с учетом их совокупной роли в процессе реальной реконструкции действительности, а также создания определенного мифологизированного представления о ней, сможет дать наиболее полную картину происходившего.

Вообще, многие ученые, работавшие над вопросами взаимодействия литературы и права, отмечают особого рода воздействие, которое оказывают обе эти сферы на окружающий мир. Учитывая, что конструктивным материалом (по крайней мере, основным) и в той, и в другой системе является язык, можно говорить об очевидном родстве подобного рода представлений с теорией Уорфа-Сепира («Язык определяет реальность, формируя систему представлений человека о мире…»). «Существование права - это не логика, не опыт, а нарративный способ создания мира» - пишет И. Ходжес; «Литература обладает способностью формировать представление культуры о самой себе» - подчеркивает Б. Томас; «Литературные и правовые тексты следует рассматривать как акты, кодифицирующие культуру» - утверждает Дж. Уайт.

Таким образом, ставится под сомнение тезис о том, что литературу и право вообще нельзя никаким образом сравнивать и анализировать в рамках одного исследования из-за различия их функций, роли в общественном развитии. Рассматривая и право, и литературу в качестве «актов, кодифицирующих культуру», западные ученые признают как раз это принципиальное сходство их функций, или, можно сказать, сущностное сходство. И это позволяет, разумеется, значительно расширить рамки «литературно-правового» анализа. Представляется, что подобный подход, несмотря на его очевидную «радикальность» с точки зрения традиционной юриспруденции и традиционной филологии, не следует игнорировать, в особенности, когда речь идет о построении нового общества, а, следовательно, и смене «культурного кода». Тот факт, что право как система норм, правовая «идеология» и практика правоприменения, воздействуют на правосознание, не подвергается сомнению. Однако, как уже говорилось и будет показано в дальнейшем, аналогичную функцию воздействия на общественное сознание выполняет и литература, художественное творчество. Исследование процесса появления новых правовых принципов, идей, установок, их отражения в художественной литературе и внедрения с ее помощью в массовое сознание, представляет собой, таким образом, особую разновидность «литературно-правового анализа», позволяющего проследить, как происходило формирование правового сознания в период смены «культурного кода», создания новой общественно-политической системы.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


К вопросу о формировании правоохранительной государственной службы Российской Федерации
К вопросу о формировании ювенального права в России
Периоды назревания необходимости создания следственного комитета в РФ
К вопросу о проблеме государственно-церковных отношений на современном этапе развития Российской Федерации
О предмете трудового законодательства субъектов Российской Федерации
Вернуться к списку публикаций