2012-02-22 23:16:11
ГлавнаяРазное по праву — Методологические аспекты использования литературно-художественного материала при анализе вопросов формирования правосознания



Методологические аспекты использования литературно-художественного материала при анализе вопросов формирования правосознания


С рассмотренным выше направлением тесно связан и другой, так сказать, «социально-политический» подход к теме взаимоотношения литературы и права. С этих позиций (хотя и по-разному) анализируют проблему взаимодействия права и литературы Р. Вайсберг, Р. Уэст, Я. Уард. Вайсберг подчеркивает, полемизируя с другими исследователями, что для литературно-правового анализа сам текст, с точки зрения его содержания, всегда важнее, чем любые теоретические построения, что при изучении и литературных, и правовых текстов (тем более - с точки зрения взаимодействия и взаимовлияния) следует уделять больше внимания не проблемам «поэтики», а социальному и политическому контексту. Уэст заходит еще дальше, говоря: «мы должны производить, слушать, критиковать и участвовать в создании произведений о влиянии правовых норм и институтов на жизни тех, кого правовое текстуальное общество исключает». Впрочем, позиция Р. Уэст кажется некоторым исследователям чересчур радикальной - в частности, Р. Познер критиковал Уэст за то, что она «читает и анализирует Кафку, не учитывая, что это - художественная литература, понимая все буквально и строя на этом свои выводы».

Нельзя не отметить, что подобный подход, действительно, таит в себе некоторую опасность, и, анализируя литературные тексты с точки зрения отражения в них определенных правовых реалий, тем более - отмечая не только «отражательное», но и «преобразовательное» их значение, нельзя забывать о том, что мы имеем дело все же с художественными произведениями со всеми вытекающими отсюда особенностями. Пожалуй, при работе с текстами, создававшимися в советскую эпоху, особенно в первые послереволюционные годы, которым посвящено настоящее исследование, риск ошибиться и перейти указанную грань несколько меньше: чем непосредственнее влияют политика, идеология, право на художественное творчество, тем проще вычленить в тексте собственно «социально-политический» пласт; кроме того, огромное множество подобных произведений, вообще, хотя и именуются «художественными», по сути, представляют собой лишь более или менее умело замаскированную пропагандистскую публицистику. Важно, однако, учитывать специфику отражения правовых реалий в художественном тексте, которая, собственно, и позволяет рассматривать литературу как особый исторический источник, заменить который не может ни официальный документ, ни устное свидетельство современника, ни газетный репортаж. Собственно поэтика текста (система художественных средств выражения), субъективность авторского восприятия, образное отражение действительности делают литературу весьма специфическим, и, при этом, одним из наиболее эффективных средств воздействия на массовое сознание, целенаправленное использование которого приводит к ощутимым результатам.

Активную роль литературы в «построении и перестройке общества» подчеркивает исследователь Я. Уард, уделявший большое вниманию изучению правовых систем (еврейской, мусульманской), где «рассказывание историй», «повествование о случаях» («storytelling») выступает одним из источников законодательства, а также анализу образовательного значения литературы. «Литература везде и всегда, - пишет этот исследователь, - представляет социально-политическую программу, имеет общественно-политическое звучание, более того, она политична таким образом, что неизменно укрепляет установленные социальные структуры».

Отсюда проистекает не только возможность, но и необходимость изучения литературы в контексте общеполитического, социального, и, разумеется, правового развития общества. Литература представляет, безусловно, не абстрактную «социально-политическую программу», о которой упоминает Я. Уард, а программу конкретную, отражающую идеи и представления определенного общества на определенном этапе исторического развития. Когда же речь заходит о процессе создания тоталитарного государства, эта особенность литературы выходит едва ли не на первый план. Пожалуй, заявление о том, что литература имеет общественно-политическое звучание «всегда и везде» звучит чересчур радикально, тем более, если учесть, что Я. Уард, как и большинство его коллег, ограничивается исследованием более или менее «либеральных» литератур, не затрагивая процессы создания и функционирования литературы «тоталитарной». Применительно же к последней с приведенным выше высказыванием трудно не согласиться, учитывая специфическую роль литературы в соответствующих политических системах. Конечно, и в демократическом государстве то или иное произведение может получить определенное политическое звучание, в частности, касательно правовой политики, однако отсутствие «генеральной линии» в отношении литературного процесса, пожалуй, не позволяет говорить о какой-либо единой социально-политической программе, проводить которую призвана литература. Именно там, где литература (и ее создатели) вовлекается в процесс борьбы (в особенности - классовой) ее роль в «построении и перестройке общества» становится действительно значимой; именно в такой ситуации право взаимодействует с литературой наиболее тесно, оказывает на нее наиболее непосредственное влияние, а литература, в свою очередь, самым непосредственным образом воздействует на формирование правовых представлений, составляющих основу правосознания. Возможность же «укрепления» посредством литературы «установленных социальных структур», упоминаемая Я. Уардом, также становится особенно актуальной, когда речь идет о смене прежних структур новыми, о построении нового общества. Творчество советских писателей наглядно демонстрирует, каким образом реализуется эта функция литературы в тоталитарном государстве, как литература «укрепляет» новые структуры, - в частности, правовые, - не в последнюю очередь посредством тотальной мифологизации. Вообще, следует учесть, что высказывание западного исследователя о подобных функциях литературы, если не одобрительно, то, по крайней мере, нейтрально. Мы же, анализируя процесс параллельного создания и развития новых социально-политических структур советского общества и советской литературы, не можем не принять во внимание и те негативные последствия, к которым привело использование этих особенностей литературы большевистской властью (как для самой литературы, так и для общественного правосознания, на которое она оказывала существенное влияние).

Описанный выше подход к проблеме «перекрестного» изучения права и литературы («исторический», «идеологический», «социально-политический») представляется одним из наиболее приемлемых в свете задач настоящего исследования, однако, здесь целесообразно обозначить и другое направление, условно именуемое «право как литература». На первый взгляд может показаться, что речь идет об одном из методов толкования права, который отнюдь не является новшеством для российской юридической науки. В действительности же, в контексте «литературно-правового» исследования, проблема интерпретации приобретает совсем иное звучание. И обсуждаемая ниже проблематика оказывается весьма актуальной при изучении проблемы воздействия литературы на правовое сознание.

Вообще, указанное направление имеет дело, в первую очередь, с юридическими текстами, создаваемыми в рамках англо-саксонской правовой системы (так называемыми «opinions» - «мнениями»), поскольку они, разумеется, наиболее близки к собственно литературным текстам. Однако в широком смысле подобным образом может быть проанализирован и любой другой правовой текст, и даже не-текст (например, судебные слушания, процесс).

Степень «радикализма» при разрешении вопроса о сходстве правовых и литературных текстов (а точнее - права и литературы в целом, как двух семиотических систем), и, соответственно, о возможностях применения в этих сферах сходных методов анализа, варьируется от автора к автору. Наряду, скажем, с Р. Познером, настроенным в этом смысле весьма критически, существуют и исследователи, заявляющие, что «право - это просто («simply») язык и риторика», или что «право - это в полном смысле язык, поскольку это способ чтения, письма и говорения, и, таким образом, способ сохранения культуры». Последнее высказывание принадлежит Дж. Уайту, который в своей работе с характерным названием: «Judicial Opinion and the Poem: Ways of Reading, Ways of Life» подчеркивает, что, когда речь заходит о возможности прочтения правовых текстов как литературных - это не просто метафора, «в определенном смысле, - пишет Дж. Уайт, - право есть литература, и, только признав этот факт полностью, можно правильно понимать, изучать и применять право на практике».

Это, вероятно, преувеличение, однако, целый ряд факторов заставляет, по крайней мере, задуматься о возможностях и перспективах параллельного изучения литературных и правовых текстов и методов их толкования. Обращает на себя внимание определенное сходство «жанровых законов», способов воздействия на читателя (слушателя), особенностей построения «произведения», наконец, языковых средств и множества других деталей, сближающих две эти весьма отдаленные, на первый взгляд, области.

«Целостность, гармония, строгая форма, - пишет Дж. Уайт, - вот девиз как литературы, так и права. Кроме того, и в литературном произведении, и в судебном процессе системообразующими принципами являются оппозиция, контраст, парадокс, противопоставление». Исследователь подчеркивает, что если поэтический, литературный язык - это, в первую очередь, отсутствие однозначности, сложное переплетение смыслов, то язык права во многом подобен литературному языку. И здесь, и там речь идет о языке, который «работает» посредством «ассоциации, коннотации, аллюзии и намека».

Для российского исследователя-юриста это может показаться странным, однако именно «отсутствие однозначности», заданности, («недоговоренность», «напряжение», «изменчивость», «двусмысленность») Дж. Уайт считает вообще одной из главных особенностей, которая отличает и правовые, и литературные тексты. Речь идет, по сути, о бахтинском «многоголосье», которое интерпретируется в свете, так сказать, передовых идей американской демократии. По мнению Уайта, одним из характерных признаков тоталитарных обществ является как раз торжество «одноголосья» - то есть, представления о том, что конкретный текст (слово, фраза) содержит конкретную, однозначную информацию, которую читатель (слушатель) призван бездумно потребить. В демократических социумах, напротив, язык служит не просто инструментом для передачи мысли, а живым материалом, из которого создается жизнь (индивидуальная и коллективная); здесь нет отношения к собеседнику (в широком смысле слова) как к tabula rasa - наоборот, понимание текста основывается именно на его собственном эмоциональном, социальном и прочим опыте. Аналогичное соображение высказано в работе И. Ходжеса «Writing in Different Voices»: «Вместо того, чтобы относится к правовым текстам, как к динамичному продукту сложных исторических, социальных и персональных сил, - пишет этот исследователь, - к ним относятся как к независимой рациональной структуре, основанной на четких указаниях, якобы отражающих объективную реальность, <...> не придается значения тому, что правовой трактат сам по себе – полифоническая конструкция, ярко окрашенная жизненным опытом, и, в свою очередь, окрашивающая его».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Международно-правовой аспект прямого действия
Основания классификации актов судебного толкования правовых норм
Международное право и опыт мирового регулирования вопросов беженцев и вынужденных переселенцев
Методологические аспекты использования литературно-художественного материала при анализе вопросов формирования правосознания
Законодательная база развития сельскохозяйственной кооперации
Вернуться к списку публикаций