2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Семьи «преступников» были одним из наиболее вероятных объектов расправы. Так, в «Балладе о дезертире» Н. Тихонова речь идет о предполагаемой расправе с женой солдата, покинувшего поля боя:

И сказал женщине суд:

-Твой муж трус и беглец,

И твоих коров уведут

И зарежут твоих овец.

(иными словами - обрекут на голодную смерть)

Здесь, впрочем, все заканчивается «хорошо», угроза срабатывает, солдат возвращается, просит вернуть имущество, а сам отправляется на расстрел: «Я знаю все - и готов».

А вот семьям контрреволюционеров Белова и Кабаева из пьесы И. Козлова «Конец кабаевщины», по-видимому, не удастся избежать кары. Сельский сход, расследующий, злодеяния кулаков, выносит следующую резолюцию: «В связи с контрреволюционной работой кулацкой группы во главе с Кабаевым и Беловым, а также многих преступлений Белова и Кабаева просить советскую власть выслать семейства Белова и Кабаева за пределы района села в целях предупреждения разной мести. А также просить судебные органы арестовать причастных к Кабаевской шайке кулаков и применить к Белову и Кабаеву высшую меру наказания и таким образом положить конец контрреволюционному гнезду в нашем селе». Присутствующий на собрании Председатель Райисполкома полностью солидарен с селянами: «РИК примет меры, чтобы ваше постановление было полностью и быстро проведено в жизнь».

К проблеме расстрелов и заложничества нам еще предстоит вернуться в связи с вопросом о том, насколько «временными» были эти меры и как они сочетались с политикой «укрепления законности» и наличием «писаного права» в период НЭПа, а пока обратим внимание на другой немаловажный момент.

Судьба героев упомянутой пьесы решается не в суде, не в трибунале, и даже не в ЧК, а на сельском сходе при участии Райисполкома. Это, конечно, не случайно. Террор не совместим с принципом осуществления судебной власти только судом, или каким-то иным «законным» (в традиционном смысле слова) органом. Орудием террора всегда на первом этапе становится толпа, а впоследствии - чрезвычайные органы, а если террор превращается в государственную политику, часть функций этих органов может переходить непосредственно к суду (организованному соответствующим образом), хотя сами чрезвычайные органы, наделенные особыми полномочиями, не прекращают своей деятельности.

Террор толпы - страшное явление, и не только с точки зрения его последствий для жертв, но и с точки зрения его влияния на общественное сознание. Почувствовав однажды (лично или посредством яркой литературной интерпретации) возможность и право расправляться с себе подобными или решать их судьбу по своему усмотрению, впоследствии отказаться от этого крайне сложно. Наиболее «жесткий» этап Французской революции начался «сентябрьской резней» 1792-го года; самосуды были весьма распространенным явлением и в первые послереволюционные годы в России. Даже вполне лояльно настроенные правоведы описывают жуткие, средневековые зверства толпы, получившей возможность расправиться с вчерашними угнетателями - «преступников» бросали на вилы, поджигали волосы, четвертовали, сжигали на костре, в том числе - беременных женщин, и все это - на глазах толпы, женщин, детей, родственников.

Однако, с точки зрения влияния на общественное сознание и дальнейшее развитие правовой системы важны не сами по себе «эксцессы» разъяренной революционной толпы, (хотя они свидетельствуют об уровне развития тех «масс пролетариата и беднейшего крестьянства», которые большевики планировали активно привлекать к управлению государством и судебной деятельности), а, в первую очередь, отношение к различным формам проявления «террора толпы» со стороны тех, кто определял государственную политику. В.И. Ленин говорил в свое время о том, что народ может подавить эксплуататоров «почти что без «машины», без особого аппарата, простой организацией революционных масс», о том, что сам вооруженный народ будет справляться с преступниками «с такой же простотой и легкостью, с которой любая толпа цивилизованных людей даже в современном обществе разнимает дерущихся…».

Политика террора как нельзя лучше сочеталась с элементами «стихийной» народной расправы. Идея права как возможности «отмщения» реализовывалась здесь со всей очевидностью. «Первое время, - пишет А.Я. Эстрин, - «самосуды» по необходимости были распространенным явлением. При этом можно отметить, что акты террора против уголовных элементов на несколько месяцев предшествовали политическому террору, который советская власть начала применять лишь тогда, когда ее вынудила на это международная и внутренняя контрреволюция». А в более поздней работе тот же автор замечает: «Сейчас, когда мы к этому явлению подходим с исторической точки зрения, ясно, что многие из этих самосудов были совершенно неизбежны и играли объективно революционную роль».

Действительно, процесс переделки сознания, внедрения в сознание идеи о том, что «не по писанным законам революция карает и милует ненавистников своих», процесс «выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи...» объективно нуждался в том, чтобы дать народу возможность не на словах, а на деле почувствовать вкус к расправе с классовым врагом или просто нарушителем нового порядка.

Непосредственный участник событий и автор известных произведений о революции и гражданской войне Д. Фурманов описывает такую сцену в рассказе «Последние дни»:

Дело происходит в Ташкенте, один из выступающих перед народом разъясняет задачи Особого отдела Трибунала, говорит о необходимости борьбы с врагами революции, о «самозащите», «обороне» и «обезвреживании».

В ответ из толпы раздаются крики следующего содержания: «Мы без трибунала вашего проживем!»; «Всех офицеров на суд подавай... Сами разберемся, кого куда. Аль кончать, аль в Сибирь кого».

И такую «инициативу» следовало поощрять - по крайней мере, если прислушиваться к словам самого вождя революции. 26 июня, вскоре после убийства Володарского, Ленин пишет Зиновьеву, Лашевичу и другим членам ЦК, работающим в Петрограде: «Только сегодня мы услышали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы... удержали. Протестую решительно... Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров...».

Впоследствии, однако, с самосудами решено было бороться. Судя по тому, какое значительное количество литературных произведений посвящено в той или иной форме этой проблеме, стояла она более чем остро. Однако, особое внимание обращает на себя аргументация, которую используют агитирующие против самосудов. Речь нигде не заходит о том, что самосуд является беззаконием, что осуществлять правосудие и, тем более, казнь могут только специально уполномоченные на то органы, действующие - в отличие от разъяренной толпы - в строгом соответствии с законом, и т.п. Все это было ненужным, и могло быть неправильно истолковано как явное проявление буржуазности. Мотивация, которую предлагают читателю в самых различных произведениях, - проста и доступна: речь идет о том, что если преступника растерзать на месте, он не выдаст соучастников, детали преступления и т.п. Господствует, опять же, принцип целесообразности. В пьесе «Конец кабаевщины» толпа крестьян освобождает «плененного» кулаками положительного героя Кирова, и собирается тут же расправиться с его «охранником». Киров предотвращает самосуд и говорит при этом: «Мы его заставим все кулацкие проделки раскрыть».

В повести П. Петухова «Убийство селькора» на месте хотят растерзать предполагаемого убийцу селькора Полозьева, но толпу останавливает товарищ убитого, со словами: «Убьете, ничего не узнаем, кто еще в этом деле работает».

Повесть И. Сутырина «Своим судом» полностью посвящена агитации против самосудов. Работавший в Америке Федор рассказывает товарищам о том, как там, за океаном, линчуют негров - и все присутствующие решают: самосуд не допустим. И тут же «один гуляющий человек» попадается на конокрадстве. Толпа хочет его растерзать, но подоспевший вовремя комсомолец предотвращает самосуд. На суде против такого явления, как самосуды, выступает обвинитель: «Самосуд, как проявление темноты и невежества, должен в вашем лице встретить строгое осуждение. Самосуд не является мерой, искореняющей преступления» (Однако, аргументация обвинителя - все та же: казненный толпой преступник не выдал бы соучастников!)... Каждый сознательный гражданин Республики Советов обязан передавать преступника в руки властей для следствия и суда над ним...

Последние слова также сказаны не случайно. Начиная борьбу с самосудами, власти не собирались, разумеется, отказываться от разнообразных форм «помощи граждан» в борьбе с преступностью. Это выражалось и в широком привлечении населения к отправлению правосудия (особенно на первом этапе, когда любой, присутствовавший в зале суда, мог выступить как в защиту, так и против обвиняемого), и в создании широкой осведомительской сети, и в поощрении доносительства, и в регулярных призывах к бдительности, и в повышенной ответственности за укрывательство.

Подобные установки стали весьма важным элементом советского правосознания и активно пропагандировались литературой, что нам еще предстоит продемонстрировать, а пока вернемся к вопросу о создании системы органов, которые должны были заменить собой «толпу» в деле осуществления политики террора. И здесь, опять же, нельзя не вспомнить о наследии французских революционеров, в частности, о Дантоне, который писал: «Мы будем сами применять террор, чтобы избавить народ от необходимости его применения».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


О правовых аспектах понятия банковского надзора
О некоторых проблемах правового регулирования деятельности региональных счетных палат
Запрет дискриминации в трудовых отношениях
К вопросу о формировании ювенального права в России
Методологические аспекты использования литературно-художественного материала при анализе вопросов формирования правосознания
Вернуться к списку публикаций