2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Интересна с точки зрения политики «превентивного устрашения» и судьба героя повести А. Тарасова-Родионова «Шоколад». Председателя Губчека Зудина обвиняют в том, что с родителей одного из арестованных была получена крупная взятка за освобождение из ЧК. На самом деле, в этом преступлении председатель Губчека не виноват, все подстроено его секретаршей - из «бывших», и, разумеется, пособницей контрреволюционеров, (к ней он, впрочем, проявлял некоторую мягкость, и бдительность в какой-то момент потерял). Но - темное дело сделано, доверие к ЧК подорвано, и Зудина решают расстрелять не потому, что виноват, а чтобы вернуть подорванное им доверие. Речь идет в буквальном смысле о принципе «не за что, а зачем», который был упомянут выше. Меру эту едва ли можно признать «законной», однако с точки зрения «революционной целесообразности» и превентивного устрашения все абсолютно логично. Интересно, что и сам Зудин полностью согласен с «приговором». Он согласен и с тем, что его должны не только расстрелять, но и «опорочить». Действительно, ведь иначе «люди» могут подумать, что расстреляли хорошего человека, а этого никак нельзя допустить. Невиновный (и даже признанный невиновным! - негласно, разумеется) Зудин готовится к смерти с гордостью, что будет примером для других - примером устрашающим и предупреждающим.

Все это кажется полнейшим абсурдом с точки зрения здравого смысла и логики «закона», «права», но с точки зрения террора как политики превентивного устрашения читатель вынесет из произведения единственно правильную идею. Сейчас мы уже знаем и о том, что поведение и логика, аналогичные зудинской, были широко распространены и в эпоху сталинских репрессий, однако идеологическая база подобных явлений создавалась еще на заре советской власти.

Перед пропагандой стояла, впрочем, двоякая задача: с одной стороны, необходимо было поддерживать политику «устрашения», демонстрируя как беспощадна советская власть к своим врагам. С другой стороны, некоторые зверства следовало все же замалчивать, иначе исчезла бы разница между «справедливым» красным террором и «жесточайшим» белым. А зверств, судя по всему, было достаточно.

По свидетельству С.П. Мельгунова и Деникинской комиссии, «жертвы большевистского террора перед смертью подвергались мучительным страданиям, а самый способ лишения жизни отличается чрезмерной, ничем не оправданной жестокостью, свидетельствующей о том, до чего может дойти классовая ненависть и озверение человека». Можно было бы скептически отнестись к этим заявлениям из откровенно враждебно настроенных источников, опровергающих заявления о «гуманизме» советской власти, если бы сами большевики проповедовали иное отношение к такому акту, как лишение человека жизни. Однако, и приведенные выше слова советских теоретиков, и литературные источники лишь подтверждают эту мысль.

Вот перед нами герой повести А. Аросева «Недавние дни», сотрудник ВЧК Бертеньев, с каким-то варварским наслаждением рассказывающий о расстрелах и расстрелянных: «Один говорил, что не виноват, пытался что-то рассказать - кто-то из наших; не дожидаясь моего приказания, ему в спину...», другой - «думал, что я хочу ему что-то сказать, и слегка оскалил зубы улыбкой, а я ему прямо в центр лба...». В повести Ю. Либединского «Неделя» Начальник ЧК принимает решение расстреливать людей голыми; «Но к чему же, чтоб гибла одежда? Ведь в это белье и платье можно будет одеть кого-нибудь полезного республике. Через минуту им эта одежда нужна не будет».

Впрочем, как уже говорилось, подобным действиям чекистов в этой повести дано вполне серьезное оправдание и объяснение в форме подробного рассказа о нечеловеческой жестокости белых.

Однако, казни тысяч противников были далеко не единственным выражением террора. Одним из самых эффективных средств превентивного устрашения, полностью согласующимся и органично связанным с идеей утверждения модели «осажденной крепости», была идея захвата и удержания заложников. О том, что ради спасения революции надлежало учредить, ко всему прочему, институт «заложничества», арестовывая «родственников, жен и детей» известных и потенциальных контрреволюционеров писал еще Ж.П. Марат. После октябрьской революции эта идея была реализована в полном объеме.

16 января 1918 года газета «Правда» уведомляла читателей: «Среди буржуазии сейчас колоссальная ненависть, бешеная злоба против Советской власти... Но пусть они помнят - за каждую голову наших они будут отвечать сотней голов своих». Соответствующий приказ центральной власти не заставил себя долго ждать. В документе за подписью Г.И. Петровского говорилось: «Все известные местным советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы. Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейших попытках сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен приниматься безоговорочно массовый расстрел».

Для того, чтобы понять масштабы этого явления, достаточно ознакомиться для примера буквально с любым номером «Еженедельника ЧК» или другого советского издания соответствующей направленности. Здесь сообщается, например, о том, как в Торжке были арестованы практически все бывшие предприниматели, интеллигенты, купцы, инженеры, офицеры, священники, и ЧК объявила, что «... при малейшем контрреволюционном выступлении эти лица будут немедленно расстреляны»; «Еженедельник» от 20 октября 1918 г. сообщает о том, что расстреляно 500 человек заложников; в Чернигове, в ответ на убийство комиссара студентом, были немедленно расстреляны его родители, два брата (младшему - 15 лет), немка-учительница и ее 18-летняя племянница. А вот приказ оперштаба тамбовской ЧК (1-го сентября 1920-го года), в связи с крестьянскими восстаниями в губернии: «Провести к семьям восставших беспощадный красный террор... арестовывать в таких семьях всех с 18-летненго возраста, не считаясь с полом и если бандиты выступления будут продолжать, расстреливать их. Села обложить чрезвычайными контрибуциями, за неисполнение которых будут конфисковываться все земли и все имущество». Примеры можно продолжать бесконечно, цифры расстрелянных (не только без суда и следствия, но и без какой-либо, даже потенциальной вины, только «для устрашения» и «в ответ на действия контрреволюционеров») исчисляются сотнями тысяч.

Кроме того, захват заложников должен был обеспечить проведение различных мероприятий советской власти и исполнение ее постановлений. Об этом говорил никто иной, как Ленин: «Поля красноармейцев будут лучше обработаны, снабжение красноармейцев пищей, махоркой и другими необходимыми предметами будет лучше поставлено, опасность гибели тысяч и тысяч рабочих и крестьян из-за отдельного заговора и т.п. будет значительно уменьшена, если мы более широко, более разносторонне и более умело будем применять этот прием».

Перед художественной литературой опять же, стояла двоякая задача. С одной стороны, требовалось образными средствами разъяснить оправданность, необходимость, и даже полезность такого «приема». С другой - постепенно приучить читателя к мысли, что для расправы со стороны государства совсем не обязательно обвинение или даже подозрение в совершении конкретного преступления, нарушении конкретного закона, что может быть не только индивидуальная, но и коллективная ответственность - членов семьи, жителей села, сослуживцев. А это означало, ко всему прочему, что солидарность следовало проявлять не с членами «своей группы» (этого тоталитаризм всегда опасался), а с органами государства, но об этом - чуть позже.

Вот весьма показательный эпизод из повести Б. Лавренева «Звездный цвет». Защитник свободных женщин Востока - эскадронный, товарищ Шляпников, говорит местному мулле, который убеждает его в том, что население кишлака вряд ли одобрит действия красноармейца, который завел себе женщину - жену одного из мусульман: «Ты что ж это... басмачеством пугать задумал? Я тебе попугаю. Если хоть один человек из кишлака к басмачам уйдет, я буду считать, что это ты их подбиваешь. А там разговор короток. Мулла не мулла - пожалуй к стенке. Отправляйся в кибитку и всем закажи меня пугать. И если хоть одного красноармейца пальцем тронут - камня на камне от кишлака не оставлю».

Иными словами, лично на ни в чем не повинного муллу и коллективно на весь кишлак возлагается ответственность за возможные действия его жителей. Все отвечают за всех, а для муллы (и любого, кто окажется на его месте) лучший выход - не дожидаясь расправы, заранее выдать красноармейцам всех подозрительных.

Уже знакомый нам председатель Губчека Зудин из повести А. Тарасова- Родионова «Шоколад» - еще один литературный герой, пропагандирующий идеологию красного террора и идею заложничества: узнав об убийстве коллеги, он впадает в ярость: «Эту мразь не отпускать! На террор ответим террором. За личность ударим по классу!».

Прочие его реплики также могли бы принадлежать вполне реальным чекистам и трибунальцам: «Я говорю о том, что я вправе был расстрелять сотню арестованных, не считая их ни виновными, ни невинными, потому что ни виновности, ни невиновности в вашем обывательском смысле этого слова для меня не существует»;

«Я уничтожил первых встречных из их рядов, только первых встречных, ни больше, ни меньше, и возвел это в степень неизбежного следствия из их поступка».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


Международно-правовой аспект прямого действия
О правовых аспектах понятия банковского надзора
Россия возвращается к демократическим принципам судопроизводства
Гибель члена судового экипажа от инфаркта и безвиновная ответственность судовладельца
Международное право и опыт мирового регулирования вопросов беженцев и вынужденных переселенцев
Вернуться к списку публикаций