2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Прежде всего из французской истории была позаимствована так называемая «арифметика» террора и специфическое отношение к смертной казни. Это тем более важно, что вопрос о применении смертной казни оставался актуальным на протяжении всей истории развития советского уголовного права, и, хотя эта мера всегда рассматривалась как «исключительная», отменить ее на сколько-нибудь длительное время не решились ни в первые годы советской власти (хотя периодически такие попытки предпринимались), ни впоследствии. Количество казненных в Советской России как по приговору суда, так и во внесудебном порядке, едва ли можно считать допустимым. До сих слышны разговоры о том, что отмена смертной казни преждевременна до тех пор, пока уровень преступности достаточно высок, хотя современные криминологические теории, казалось бы, убедительно опровергают этот тезис: в общественном сознании по-прежнему доминирует «террористическая» модель, заложенная много десятилетий назад.

Арифметика террора Ж-П. Марата сводилась к нехитрой пропорции: четырех отрубленных голов хватило для того, чтобы король стал сговорчивее, - следовательно, «500-600 отрубленных голов обеспечили бы вам покой, свободу и счастье». А далее Марат доводил количество голов, которые необходимо отрубить до десятков тысяч, предлагал «казнить через каждого десятого контрреволюционных мировых судей, членов муниципалитета, департамента и Национального собрания», мотивируя это так: «если вы не опередите ваших врагов, они варварски перебьют вас самих».

Точно такую же аргументацию находим мы и у российских революционеров. «Наше дело - ставить вопрос прямо, - пишет Ленин. - Что лучше? Выловить ли и посадить в тюрьму, иногда даже расстрелять сотни изменников из кадетов, беспартийных, меньшевиков, эсеров, «выступающих» (кто с оружием, кто с заговором, кто с агитацией против мобилизации...) против Советской власти, то есть за Деникина? Или довести дело до того, чтобы позволить Колчаку и Деникину перебить, перестрелять, перепороть до смерти десятки тысяч рабочих и крестьян? Выбор не труден. Вопрос стоит так и только так». И еще: «Я рассуждаю трезво и категорически: что лучше — посадить в тюрьму несколько десятков или сотен подстрекателей, виновных или невиновных, сознательных или несознательных, или потерять тысячи красноармейцев и рабочих? - Первое лучше».

Ту же идею высказывает и один из авторов в «Еженедельнике ЧК»: «Пора, пока не поздно, не на словах, а на деле провести самый беспощадный, стройно организованный массовый террор. Принеся смерть тысячам праздных белоручек, непримиримых врагов социалистической России, мы спасем миллионы трудящихся, мы спасем социалистическую революцию».

Огромное количество литературных произведений, посвященных изображению зверств «белого лагеря», которые издавались (наряду с соответствующим теоретическим обоснованием в научных и популярных трудах) и в процессе осуществления политики красного террора, и на протяжении всей последующей истории советского государства, должны были не только демонстрировать «вынужденность» террора как ответных, и потому правомерных, действий, но и настойчиво нагнетать атмосферу, показывая, что советскому государству непрерывно угрожают внутренние и внешние враги, доказавшие свою жестокость в ходе гражданской войны и продолжающие вынашивать самые страшные планы, и что если эти враги не будут уничтожены сегодня, завтра они уничтожат первое в мире государство рабочих и крестьян. Таким образом подготавливалась необходимая почва для осуществления террора, создавалось то, что Марат называл «возбуждением», «нервозностью» масс, «массовой истерией» - важнейшее условие действенности политики устрашения, поддержки массами даже весьма непопулярных на первый взгляд действий властей.

Начинает создаваться модель, которая будет успешно использоваться не только в период революции и гражданской войны, но в течение многих последующих десятилетий, и прочно войдет в общественное сознание. Это - так называемая «модель осажденной крепости» (об этом упоминал Ленин в воззвании «Все на борьбу с Деникиным»: «Советская республика есть осажденная всемирным капиталом крепость»). Все составляющие этой модели: нагнетание ощущения постоянной угрозы извне и ее «лазутчиков» внутри, атмосфера «заговора», призывы к внутренней солидарности и бдительности, стремление видеть в каждом встречном «шпиона», «врага», идея заложничества для обеспечения безопасности, необходимость чрезвычайных органов и скорой расправы даже с «потенциальными» преступниками, упрощенные формы судопроизводства (как бы «по законам военного времени») - все это станет неотъемлемыми элементами «правовой» политики советского государства и массового сознания советского общества.

Литература изучаемого периода, даже если касалась тех или иных не слишком популярных мероприятий власти, ни на минуту не забывала нагнетать именно такую атмосферу. С этой точки зрения весьма показателен, к примеру, сборник рассказов Вл. Малиновского «На пути к новой жизни». Здесь, казалось бы, говорится и о голоде в деревнях, и о непонимании населением некоторых мероприятий власти, вроде «изъятия излишков», однако, основная мысль заключается в том, что все это нестрашно, поскольку по-настоящему плохо будет, если, не дай бог, вернутся «буржуи с нагаечкой», которые всех перебьют и «все отберут».

Еще более фактурно тот же мотив представлен в рассказе Л.B. Гаврилова «В Петрограде остается Урицкий». Здесь, вообще, идет речь о достаточно жестких мерах ЧК, однако, автор не забывает рассказать и о том, как во время одного из обысков чекисты находят подробный «план овладения г. Петроградом», в котором планируется «применение самого ужасного террора» в рабочих кварталах.

В повести Л. Гумилевского «Стальные дни» один из героев, находящийся в тюрьме и ожидающий «своей очереди», говорит о красных: «Как скоро они судят!» (дело происходит в два часа ночи, идет «разгрузка тюрьмы» - немедленный суд и приговор). На что его сокамерник из белых немедленно отвечает, что он, мол, «еще быстрее судил бы красных».

Иными словами, террор, причем массовый, оправдан и необходим. Идея массовых казней как одного из основных средств не только «спасения республики», но и решения различных внешних и внутренних проблем была сформулирована в качестве политико-правовой установки якобинцев одним из деятелей Комитета общественного спасения П.Ж. Камбоном: «Хотите ли Вы заниматься своими делами? Гильотинируйте! Хотите ли вы оплачивать необъятные расходы ваших армий? Гильотинируйте! Хотите ли вы выдержать неоплатные долги, которые вами сделаны? Гильотинируйте! Гильотинируйте!».

В Советской России то же средство стало активно использоваться после революции. М.М. Исаев писал о том, что «революционный террор по отношению к уголовным преступникам, к наиболее опасным нарушителям нового правопорядка стал применяться чуть ли не на другой день после Октябрьского переворота». Он же приводит в качестве одного из примеров весьма характерное объявление «начальника морского карательного отряда», изданное в Тюмени в апреле 1918-го года: «Всем! Всем! Всем! Ворам, грабителям, убийцам и прочему преступному элементу. Предупреждаю всех, если кто-либо посмеет совершить что-либо преступное, то без всяких разговоров и рассуждений в два счета будут расстреливаться, никакой пощады не будет».

Приказы о расстрелах - и центральные, и местные -появляются задолго до официального объявления красного террора: в Вятке - «за выход из дома после 8 часов», в Брянске - за пьянство, в Рыбинске - за скопление на улицах и т.п. В докладе о деятельности Нижегородской губчека, опубликованном в одном из выпусков «Еженедельника ЧК», говорится: «По поводу пьянства Комиссией было выпущено воззвание, в котором было указано, что всякий занимающийся продажей и изготовлением спиртных напитков будет расстрелян; всякий задержанный в пьяном виде будет караться до 6-ти месяцев тюрьмы».

Важно, однако, не только то, что с помощью такого радикального средства, как лишение жизни без суда и следствия, советская власть пыталась решить проблемы борьбы как с контрреволюцией, так и с другими распространенными проблемами - пьянством, хулиганством и т.п. В процессе осуществления политики красного террора апробировался новый тип процесса, который был также хорошо известен французской революции. Речь идет об осуждении на смерть не за конкретные правонарушения, не в соответствии с законом, а с единственной целью - устрашения сограждан: не «за что», а «зачем». К сожалению, этой модели предстояло иметь долгую историю, и на советский уголовный процесс, как и на отношение к нему со стороны населения, она оказала самое непосредственное влияние. «Целесообразность» и в этом случае полностью подменяла собой законность: в зависимости от того, что представлялось целесообразным в конкретный момент или конкретному лицу, расстреливали отдельных врагов или целые группы, вынося решения и исполняя приговор единолично или коллегиально, тайно или публично, за совершенное деяние или «заранее». Об этом, в частности, недвусмысленно писал М. Лацис: «Но очень часто к этой мере приходится прибегать и в тех случаях, когда непосредственной опасности еще нет. Чтобы ее предупредить, нам необходимо убрать с дороги все те элементы, которые являются душой и головой контрреволюционного дела... Выносится ли подобного рода приговор Чрезвычайной Комиссией или Трибуналом, это несущественно, это определяется каждый раз особо, смотря по тому, что целесообразнее: широкая огласка при публичном разбирательстве или скорая расправа».

Один из якобинских лидеров Ж.Н. Бийо-Варенн, формулируя основы революционного правосудия, писал о том, как мало пользы от свидетелей: «какая нужда в свидетелях при наличии заговора, засвидетельствованного всем народом?». Его российский «коллега», уполномоченный Москвы в Кунгурской ЧК Гольдин выразился еще более определенно: «Для расстрела нам не нужно доказательств, ни допросов, ни подозрений. Мы находим нужным и расстреливаем, вот и все». Здесь же вспоминается другая известная цитата из Лациса, относительно «сути и смысла» Красного террора...

Населению же необходимо было объяснить, что такое отношение к смерти, казни - единственно верное в сложившейся ситуации. Когда герои драмы «Че-Ка» Е. Пиляя обсуждают приговор одному из обвиняемых, чекист Афонин говорит, в сущности, то же, что и его реальные прототипы:

«Сейчас революция, война: некогда по существу разбирать. Виноват, так становись к стенке, на том свете разберут».

Маяковский писал о том, что до тех пор, пока «не экспроприирован класс капиталистов», должен господствовать принцип

Виновным — смерть.

Невиновным - вдвойне.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


К вопросу о территориальной организации системы юстиции в Российской Федерации
Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе
К вопросу о формировании ювенального права в России
Перспективы модернизации международного права и российского законодательства
Личные имущественные и неимущественные отношения супругов в России в второй половине 19 века. Усыновление и узаконение
Вернуться к списку публикаций