2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Влияние идеологии террора на уголовную политику; культ репрессии.

В поэме В.Маяковского «Хорошо» есть такие строки:

Ветер

сдирает

списки расстрелянных,

рвет,

закручивает

и пускает в трубу.

Лапа

класса

лежит на хищнике —

Лубянская

лапа

Че-ка

Маяковский своеобразно «цитирует» здесь известное постановление «О красном терроре», появившееся 5 сентября 1918-го года. Постановление это детально изучено, оно приводится и анализируется практически во всех работах, посвященных соответствующему периоду советской истории. Однако, совершенно очевидно, что история революционного террора в советской России начинается значительно раньше, и не исчерпывается событиями эпохи гражданской войны, а идея террора как политики не сводится к сказанному в данном постановлении. Вообще, о красном терроре немало написано и советскими, и «антисоветскими» авторами, поэтому в настоящей работе нет необходимости исследовать подробно историю развития этого явления, отдельных его проявлений, оценки и комментарии различных авторов.

Нам гораздо важнее показать имманентную связь революционного террора в целом и отдельных его проявлений с рассмотренными выше установками (понимаем права как систематизированного насилия, мщения и нигилистическим отношением к закону), а также то влияние, которое террористическая модель оказала на дальнейшее развитие советского уголовного права и, что еще, важнее, восприятие этого права общественным сознанием.

В литературе уже высказывались мнения о том, что террор следует рассматривать как «важнейшую ключевую идеологему, определившую возникновение, развитие и уникальность советского социума». В этом смысле террор понимается не как отдельные акции (убийства, диверсии, захват заложников и т.п.) и даже не как массовые репрессии, официально санкционированные государством, а как «способ управления социумом посредством превентивного устрашения». Важно, что речь идет не об устрашении вообще, которое характерно для любой правовой системы, предусматривающей «кару», «наказание» за совершение определенных деяний, а именно о «превентивном» устрашении, которое «отрицает законность в принципе», которое используется не для охраны существующего правопорядка, зафиксированного в конкретных законах, а для подавления воли к сопротивлению, воспитания беспрекословного повиновения. В этой ситуации, разумеется, репрессия распространяется не только на тех, кто прямо или косвенно нарушает закон, но и на тех, о чьей конкретной «вине» не говорят даже сами каратели, - родственников обвиняемого, заложников, целые социальные группы.

Характерно, что эта точка зрения находит подтверждение и в работах советских теоретиков: именно об «устрашении» и об универсальности этой меры писали и А.Я. Эстрин («Террор - это и есть устрашение классовых врагов (а в необходимых случаях - и их агентуры в рядах трудящихся) мерами, которыми одновременно подавляется их сопротивление»), и Б. Бенедиктов («Для нас устрашение классового врага является одним из звеньев социалистического наступления по всему фронту»), и другие авторы.

Террор как идеологема, как политическая установка постепенно вытесняет собой понятие «права», «закона» и связанных с ними категорий - как на практике, так и в общественном сознании. Предложенная концепция террора противоречит, разумеется, распространенным толкованиям этого явления как «временных экстренных мер», «ответных действий, вызванных действиями противоположного лагеря», «эксцессов отдельных лиц или органов» и т.п. Впрочем, все эти объяснения красного террора, которые использовались поначалу участниками событий, а затем и историками, едва ли можно признать удовлетворительными. Во-первых, потому что их политическая конъюнктура слишком очевидна. Во-вторых, потому что такой подход игнорирует, так сказать, теорию и историю вопроса, по сути - само «революционно-террористическое» учение, которое появилось значительно раньше, чем часто цитируемые слова Ленина о терроре, навязанном «терроризмом Антанты» и «террором всемирно-могущественного капитала».

Никто иной, как Маркс писал о «революционном терроризме» как единственном средстве «сократить, упростить и концентрировать кровожадную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества». А Ленин был в этом смысле абсолютно последовательным марксистом - задолго до революции, в 1901-м году он писал, что «принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказаться от террора», в 1908-м году обосновывал необходимость террора в работе «Уроки коммуны». А за два месяца до захвата власти большевиками Ленин напоминал, что «... великие буржуазные революционеры Франции 125 лет тому назад сделали свою революцию великой посредством террора». А создание после 4-го съезда РСДРП «политико-уголовного направления» внутри партии большевиков позволило предварительно опробовать на практике некоторые элементы террористической модели. Таким образом, едва ли можно не согласиться с Л.П. Рассказовым, считавшим, что «большевики... и теоретически, и практически были готовы к введению террора задолго до Октября 1917 г.».

Весьма примечательна ссылка Ленина на французский опыт. Действительно, французская революция впервые в истории продемонстрировала широкие возможности применения на практике террора как политики превентивного устрашения, как метода «правового регулирования» в экстремальных революционных условиях. Была, по сути, выработана модель последовательной замены правовой системы на террористическую, которая еще более успешно использовалась в России как в период революции и гражданской войны, так и впоследствии. Ленин, действительно, сказал однажды (4 ноября 1917-го года) о том, что «террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять», но уже два месяца спустя он говорил о применении террора к «спекулянтам» и «грабителям», потом — к «неприятельским агентам», «громилам», «хулиганам», «контрреволюционным агитаторам», «германским шпионам». В дальнейшем французский опыт не только не отрицался, но и, напротив, использовался все активнее. Авторы сборника «Советская уголовная репрессия» имели все основания заметить: «Мы знаем, как высоко ценил Ленин революционный террор якобинцев, их плебейскую расправу с врагами народа». Ориентация на теоретические положения и практические действия французских «террористов» прослеживается во многих действиях и решениях советских властей.

Более того, эта ориентация на французскую модель последовательно утверждалась в сознании населения - в частности, путем постоянного обращения к образам «героев» французской революции в литературных произведениях. Вот, к примеру, литературный «отчет» участника и летописца революционных событий В. Бонч-Бруевича о том, «как организовывалась ВЧК». Бонч-Бруевич подчеркивает здесь, что «провозглашение революционной расправы - красного террора Октябрьской революции не явилось чем-то преждевременным, а, наоборот, явно запоздавшим» и рассказывает о том, как после его доклада «о целом ряде серьезнейших контрреволюционных выступлений», - «Вл. Ильич нахмурился, поднялся, нервно прошелся по кабинету и воскликнул:

- Неужели у нас не найдется своего Фукье-Тенвиля, который обуздал бы расходившуюся контрреволюцию?!

И Фукье-Тенвиль русской пролетарской революции явился. Это был наш старый, закаленный боец и близкий товарищ Феликс Эдмундович Дзержинский», - с удовлетворением пишет автор.

Антуан Фукье-Тенвиль, заметим, был одним из самых неистовых и жестоких якобинцев, общественным обвинителем Революционного трибунала, на его счету - огромное количество смертных приговоров, в том числе - Дантону и Демулену.

Сравнение чекистов, трибунальцев, судей и других советских героев с главными действующими лицами французского революционного террора встречается и в других произведениях - «Рязанские мараты» называет свое стихотворение Я. Смеляков, «Владимирские якобинцы» - свой рассказ В. Шевченко, можно привести и целый ряд других примеров. Однако, не только образы «друзей народа» были позаимствованы из опыта революционной Франции.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


Гибель члена судового экипажа от инфаркта и безвиновная ответственность судовладельца
Перспективы модернизации международного права и российского законодательства
Историко-правовые аспекты анализа взаимодействия норм международного и национального права
О зарубежном опыте оказания бесплатной квалифицированной юридической помощи
Россия возвращается к демократическим принципам судопроизводства
Вернуться к списку публикаций