2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Проблема законности и восприятия этого принципа общественным сознанием заслуживает отдельного внимания. Прежде всего потому, что именно этот вопрос надолго стал одной из «проблемных зон» советского, да и «постсоветского» правосознания. К сожалению, известные поговорки, выражающие весьма презрительное отношение населения к закону, вполне точно характеризуют господствующее в общественном правосознании представление о месте и роли юридической нормы, закона, законности в обществе. Обращение к советским источникам и некоторым литературным произведениям, посвященным этой проблеме, позволяет проследить истоки этого явления в советское время. Кроме того, концепция революционной (впоследствии — социалистической) законности в ее соотношении с революционной целесообразностью оказала весьма существенное влияние на важнейшие институты уголовного и уголовно-процессуального права советской эпохи.

Высказывания самого В.И. Ленина относительно законности в советском государстве весьма противоречивы. В работах историков советского права проводится преимущественно мысль о том, что Ленин изначально настаивал на том, что законность должна стать «всеобъемлющим методом осуществления государственной власти». Впрочем, тот же А. Плотниекс, которому принадлежат эти слова, вынужден был признать, что в сочинениях Ленина содержатся и совсем иные идеи. В частности, отрицание возможности противопоставления формальных прав интересам революции и ограничения законами экстренных мер воины с контрреволюцией (это высказывание приобретает несколько иное звучание, если учитывать, насколько широко трактовал Ленин само понятие «контрреволюция»), и т.п. В июле 1918-го года Ленин настаивает на том, что «плох тот революционер, который в момент острой борьбы останавливается перед незыблемостью закона. Законы в переходное время имеют временное значение. И если закон препятствуют развитию революции, он отменяется или исправляется». Нельзя не вспомнить и хорошо известные слова Ленина о том, что «революционная диктатура пролетариата есть власть, завоеванная и поддерживаемая насилием пролетариата над буржуазией, власть, не связанная никакими законами».

Все эти высказывания Ленина по-разному интерпретировались впоследствии. Для нас, однако, - важно то, как они воспринимались в тот момент, когда были произнесены или написаны, как трактовали их те, кто был непосредственно вовлечен в процесс советского правового строительства. В то время как, например М.С. Строгович, В.М. Курицын (в 60-е и 70-е годы соответственно) утверждали, что Ленин призывал пренебрегать лишь «законами свергнутых правительств» (что действительно нашло отражение в первых декретах о суде), современники Ленина (вопросам революционной законности и целесообразности было посвящено большое количество работ) толковали его слова иначе.

Революционная целесообразность неизбежно отодвигала на второй план не только «буржуазную», но и самую что ни на есть «социалистическую» законность. Причем - в то время, когда речь ни об «экстренных мерах войны», ни о «законах свергнутых правительств» идти уже не могла. «Целесообразность, - писал А.А. Сольц в 1924-м году, - должна господствовать над формой права и судебные работники могут проверять соответствие законов жизни и, следовательно, не применять законов, которые не помогают, а тормозят советское строительство». Ту же мысль высказывает и М.А. Чельцов-Бебутов в 1925-м году. «Цель» и «дух» закона противопоставлялись «мертвой букве», «революционная законность» законности «вообще». Так, А.Я. Эстрин, осуждая «старых юристов» и вообще всех, «в ком оказались живучи элементы буржуазной юридической идеологии», писал о том, что в лозунге «революционная законность» эта часть населения хотела видеть прежде всего законность «вообще», в то время как для пролетарской диктатуры и для широкой пролетарской общественности важна и нужна была именно революционная законность». К этим «всем» Эстрин причислял и достаточно широкие слои крестьянства, говоря о том, что крестьянин, как всякий «мелкий буржуа» по натуре - «законник», «человек, мыслящий не иначе, как в категориях «права»». Подобные настроения, по мнению советского теоретика, отнюдь не должны поощряться, напротив, именно новое понимание законности должно пропагандироваться и внедряться в сознание населения. Ту же мысль выразил и П.И. Стучка, отмечавший, что «к сожалению, самый народ в своем правосознании придерживается писаного закона...», но он свыкается «с нашей формулою и даже в рядах первоначальных противников ее слышно признание, что «не по писаным законам и не по утвержденным законам революция карает и милует ненавистников своих».

Подобное понимание «законности» встречаем мы и на страницах литературных произведений соответствующей эпохи, которые призваны были способствовать «свыканию» народа с «новой формулой». Героиня произведения Г. Алексеева с характерным названием «Повесть о неписанном законе» в беседе со следователем, не колеблясь, заявляет: «Все в жизни просто и законно, что подчиняется общей нашей цели, и все незаконно и безнравственно, что общей нашей цели не подчиняется...».

А сам народный следователь проводит другую, весьма характерную для советского правопонимания идею о сущности закона как воли господствующего класса: «Я привык, - размышляет он, - чтоб к моей профессии относились с боязнью, чтоб люди чувствовали, что есть нечто большее, чем они, их же коллективная воля - закон».

Законность подменялась, по сути, «волей» пролетариата, его «классовыми интересами», представлениями о «целесообразности», «утилитарности», как говорил М.А. Чельцов-Бебутов. Никакого «священного» писаного закона, стоящего над пролетарским «мы» нет и быть может - эту мысль в образной, эмоциональной и доступной форме доводит до читателя и а В.Кириллов своем известном стихотворении «Мы»:

Все - мы, во всем - мы, мы - пламень и свет побеждающий,

Сами себе Божество, и Судья, и Закон.

Не менее показателен для характеристики существующего в правосознании противопоставления «закона» и подлинного закона - народных интересов - и эпизод из рассказа В.Шишкова «Суд», в особенности - заключительная реплика главного героя. В рассказе описывается судебный процесс - крестьянина Петра Терентьича обвиняют в том, что он нанес телесные повреждения своему отцу. В свое оправдание подсудимый говорит, что действовал так, стремясь защитить мать от насилия со стороны отца, и завершает свою речь словами: «Не отрицаю, может быть, перед законом я виноват, но перед народом своим, перед Россией я виновным себя не признаю». Суд, разумеется, оправдывает героя, поскольку наказание его едва ли может быть признано «целесообразным» с точки зрения пролетарского правосудия, и читателя - «простого» советского гражданина, которому и сам герой, и его проблемы, близки и понятны, - призывают согласиться с подобной мотивацией, признать, что «мертвая буква» закона - ничто по сравнению с некой высшей народной справедливостью и классовой солидарностью.

Что касается последующего развития идеи законности, характерна дискуссия, разгоревшаяся на 15-м съезде ВКП(б), проходившем в декабре 1927 года. Работники ЦКК-РКИ рассуждали о чрезмерном «юридическом» (слово употреблялось как ругательное) уклоне. Вспоминая с удовлетворением о тех годах, когда законность всегда уступала место целесообразности, Янсон заявлял: «А сейчас у нас имеется некоторый профессиональный юридический уклон, который не совсем полезен для дела Советской юстиции...». Его коллега Шкирятов поставил вопрос еще более прямо: «Кроме буквы закона должно быть пролетарское чутье при разборе любого дела, а у них [у юристов] иногда закон выше всего».

То же пренебрежение к «юристам» и даже возмущение деятельностью судей-профессионалов старается пробудить в читателе автор рассказа «Погромщик Бондарь» Л.Крайний. Повествуя о том, как за былые преступления суд первой инстанции приговорил погромщика к расстрелу, автор с откровенной издевкой говорит о членах Верховного суда, которые «сначала смотрят на стену, где написано: «Красный суд — карающий меч, опускающийся... и т.д.», а потом - в кодексы и комментарии» и на основании последних (т.е. - закона) вынуждены смягчать наказание.

Подобное отношение к закону со стороны теоретиков и практиков правового строительства и его широкая пропаганда не могли не оказать пагубного влияния на всю правовую систему советского государства. Однако, в сфере уголовного права это влияние сказалось, наверное, особенно остро, в связи с его упомянутой выше «способностью самым непосредственным образом задевать отдельную личность».

Буржуазная «формализация» уголовного закона, которую последовательно отвергали большевики, призвана была, в первую очередь, ограничить произвол репрессивной власти государства, гарантировать права личности, способствовать четкому законодательному определению материальных и процессуальных норм. В советском же уголовном праве целесообразность последовательно подменяла законность, что открыто декларировалось его теоретиками. «Жизненная необходимость и революционный утилитаризм особенно ярко обнаружили резкий разрыв советского уголовного права со специфическими принципами буржуазного права, нашедшими свое выражение в формуле «fiat justitia, pereat mundus», - пишет один из авторов сборника «Проблемы преступности», - Совершенно противоположным содержанием должно быть насыщено советское уголовное право. Полный отказ от фетишизации правовой нормы, как таковой, относительность понятия преступления и вместе с тем относительность содержания правовой нормы, изменчивость содержания преступного и непреступного, необходимость постоянного и достаточно гибкого приспособления права к очередным задачам социалистического строительства в эпоху пролетарской диктатуры - таковы ясные и недвусмысленные требования, которые предъявляются к целесообразной системе уголовных норм».

Оказывается, впрочем, что пренебрежительное отношение к формальному закону и «своеобразное» понимание законности, подмена ее «целесообразностью» - это прямой путь к тоталитаризму, террору, к неограниченной карательной власти и массовым репрессиям. По всей видимости, прав был A.Л. Гордин, написавший в 1920 году в работе «От юридического анархизма к фактическому» (и заслуживший упрек видного советского теоретика А.А. Плотниекса в том, что не уяснил «служебной роли права в классовом обществе и требовал сохранения законов во имя интересов всех членов общества»): «Отсутствие законов говорит не о свободе, а о рабстве. Законов нет в семье не потому, что дети свободны, а потому, что там царит произвол отца, неограниченный, не знающий пределов произвол. Писанный закон есть первая ступень к обузданию произвола, тирании, есть гарантия от каприза, от ничем не обоснованного гнева тирана и наказания».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


Международное право и опыт мирового регулирования вопросов беженцев и вынужденных переселенцев
Художественная литература как средство формирования правосознания и источник знаний о специфике правосознания определенной эпохи
Идеология правового экстремизма как отражение кризиса государственности
Закон о свободе совести и религиозных объединениях и старообрядчество
О предмете трудового законодательства субъектов Российской Федерации
Вернуться к списку публикаций