2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Проблема законности и восприятия этого принципа общественным сознанием заслуживает отдельного внимания. Прежде всего потому, что именно этот вопрос надолго стал одной из «проблемных зон» советского, да и «постсоветского» правосознания. К сожалению, известные поговорки, выражающие весьма презрительное отношение населения к закону, вполне точно характеризуют господствующее в общественном правосознании представление о месте и роли юридической нормы, закона, законности в обществе. Обращение к советским источникам и некоторым литературным произведениям, посвященным этой проблеме, позволяет проследить истоки этого явления в советское время. Кроме того, концепция революционной (впоследствии — социалистической) законности в ее соотношении с революционной целесообразностью оказала весьма существенное влияние на важнейшие институты уголовного и уголовно-процессуального права советской эпохи.

Высказывания самого В.И. Ленина относительно законности в советском государстве весьма противоречивы. В работах историков советского права проводится преимущественно мысль о том, что Ленин изначально настаивал на том, что законность должна стать «всеобъемлющим методом осуществления государственной власти». Впрочем, тот же А. Плотниекс, которому принадлежат эти слова, вынужден был признать, что в сочинениях Ленина содержатся и совсем иные идеи. В частности, отрицание возможности противопоставления формальных прав интересам революции и ограничения законами экстренных мер воины с контрреволюцией (это высказывание приобретает несколько иное звучание, если учитывать, насколько широко трактовал Ленин само понятие «контрреволюция»), и т.п. В июле 1918-го года Ленин настаивает на том, что «плох тот революционер, который в момент острой борьбы останавливается перед незыблемостью закона. Законы в переходное время имеют временное значение. И если закон препятствуют развитию революции, он отменяется или исправляется». Нельзя не вспомнить и хорошо известные слова Ленина о том, что «революционная диктатура пролетариата есть власть, завоеванная и поддерживаемая насилием пролетариата над буржуазией, власть, не связанная никакими законами».

Все эти высказывания Ленина по-разному интерпретировались впоследствии. Для нас, однако, - важно то, как они воспринимались в тот момент, когда были произнесены или написаны, как трактовали их те, кто был непосредственно вовлечен в процесс советского правового строительства. В то время как, например М.С. Строгович, В.М. Курицын (в 60-е и 70-е годы соответственно) утверждали, что Ленин призывал пренебрегать лишь «законами свергнутых правительств» (что действительно нашло отражение в первых декретах о суде), современники Ленина (вопросам революционной законности и целесообразности было посвящено большое количество работ) толковали его слова иначе.

Революционная целесообразность неизбежно отодвигала на второй план не только «буржуазную», но и самую что ни на есть «социалистическую» законность. Причем - в то время, когда речь ни об «экстренных мерах войны», ни о «законах свергнутых правительств» идти уже не могла. «Целесообразность, - писал А.А. Сольц в 1924-м году, - должна господствовать над формой права и судебные работники могут проверять соответствие законов жизни и, следовательно, не применять законов, которые не помогают, а тормозят советское строительство». Ту же мысль высказывает и М.А. Чельцов-Бебутов в 1925-м году. «Цель» и «дух» закона противопоставлялись «мертвой букве», «революционная законность» законности «вообще». Так, А.Я. Эстрин, осуждая «старых юристов» и вообще всех, «в ком оказались живучи элементы буржуазной юридической идеологии», писал о том, что в лозунге «революционная законность» эта часть населения хотела видеть прежде всего законность «вообще», в то время как для пролетарской диктатуры и для широкой пролетарской общественности важна и нужна была именно революционная законность». К этим «всем» Эстрин причислял и достаточно широкие слои крестьянства, говоря о том, что крестьянин, как всякий «мелкий буржуа» по натуре - «законник», «человек, мыслящий не иначе, как в категориях «права»». Подобные настроения, по мнению советского теоретика, отнюдь не должны поощряться, напротив, именно новое понимание законности должно пропагандироваться и внедряться в сознание населения. Ту же мысль выразил и П.И. Стучка, отмечавший, что «к сожалению, самый народ в своем правосознании придерживается писаного закона...», но он свыкается «с нашей формулою и даже в рядах первоначальных противников ее слышно признание, что «не по писаным законам и не по утвержденным законам революция карает и милует ненавистников своих».

Подобное понимание «законности» встречаем мы и на страницах литературных произведений соответствующей эпохи, которые призваны были способствовать «свыканию» народа с «новой формулой». Героиня произведения Г. Алексеева с характерным названием «Повесть о неписанном законе» в беседе со следователем, не колеблясь, заявляет: «Все в жизни просто и законно, что подчиняется общей нашей цели, и все незаконно и безнравственно, что общей нашей цели не подчиняется...».

А сам народный следователь проводит другую, весьма характерную для советского правопонимания идею о сущности закона как воли господствующего класса: «Я привык, - размышляет он, - чтоб к моей профессии относились с боязнью, чтоб люди чувствовали, что есть нечто большее, чем они, их же коллективная воля - закон».

Законность подменялась, по сути, «волей» пролетариата, его «классовыми интересами», представлениями о «целесообразности», «утилитарности», как говорил М.А. Чельцов-Бебутов. Никакого «священного» писаного закона, стоящего над пролетарским «мы» нет и быть может - эту мысль в образной, эмоциональной и доступной форме доводит до читателя и а В.Кириллов своем известном стихотворении «Мы»:

Все - мы, во всем - мы, мы - пламень и свет побеждающий,

Сами себе Божество, и Судья, и Закон.

Не менее показателен для характеристики существующего в правосознании противопоставления «закона» и подлинного закона - народных интересов - и эпизод из рассказа В.Шишкова «Суд», в особенности - заключительная реплика главного героя. В рассказе описывается судебный процесс - крестьянина Петра Терентьича обвиняют в том, что он нанес телесные повреждения своему отцу. В свое оправдание подсудимый говорит, что действовал так, стремясь защитить мать от насилия со стороны отца, и завершает свою речь словами: «Не отрицаю, может быть, перед законом я виноват, но перед народом своим, перед Россией я виновным себя не признаю». Суд, разумеется, оправдывает героя, поскольку наказание его едва ли может быть признано «целесообразным» с точки зрения пролетарского правосудия, и читателя - «простого» советского гражданина, которому и сам герой, и его проблемы, близки и понятны, - призывают согласиться с подобной мотивацией, признать, что «мертвая буква» закона - ничто по сравнению с некой высшей народной справедливостью и классовой солидарностью.

Что касается последующего развития идеи законности, характерна дискуссия, разгоревшаяся на 15-м съезде ВКП(б), проходившем в декабре 1927 года. Работники ЦКК-РКИ рассуждали о чрезмерном «юридическом» (слово употреблялось как ругательное) уклоне. Вспоминая с удовлетворением о тех годах, когда законность всегда уступала место целесообразности, Янсон заявлял: «А сейчас у нас имеется некоторый профессиональный юридический уклон, который не совсем полезен для дела Советской юстиции...». Его коллега Шкирятов поставил вопрос еще более прямо: «Кроме буквы закона должно быть пролетарское чутье при разборе любого дела, а у них [у юристов] иногда закон выше всего».

То же пренебрежение к «юристам» и даже возмущение деятельностью судей-профессионалов старается пробудить в читателе автор рассказа «Погромщик Бондарь» Л.Крайний. Повествуя о том, как за былые преступления суд первой инстанции приговорил погромщика к расстрелу, автор с откровенной издевкой говорит о членах Верховного суда, которые «сначала смотрят на стену, где написано: «Красный суд — карающий меч, опускающийся... и т.д.», а потом - в кодексы и комментарии» и на основании последних (т.е. - закона) вынуждены смягчать наказание.

Подобное отношение к закону со стороны теоретиков и практиков правового строительства и его широкая пропаганда не могли не оказать пагубного влияния на всю правовую систему советского государства. Однако, в сфере уголовного права это влияние сказалось, наверное, особенно остро, в связи с его упомянутой выше «способностью самым непосредственным образом задевать отдельную личность».

Буржуазная «формализация» уголовного закона, которую последовательно отвергали большевики, призвана была, в первую очередь, ограничить произвол репрессивной власти государства, гарантировать права личности, способствовать четкому законодательному определению материальных и процессуальных норм. В советском же уголовном праве целесообразность последовательно подменяла законность, что открыто декларировалось его теоретиками. «Жизненная необходимость и революционный утилитаризм особенно ярко обнаружили резкий разрыв советского уголовного права со специфическими принципами буржуазного права, нашедшими свое выражение в формуле «fiat justitia, pereat mundus», - пишет один из авторов сборника «Проблемы преступности», - Совершенно противоположным содержанием должно быть насыщено советское уголовное право. Полный отказ от фетишизации правовой нормы, как таковой, относительность понятия преступления и вместе с тем относительность содержания правовой нормы, изменчивость содержания преступного и непреступного, необходимость постоянного и достаточно гибкого приспособления права к очередным задачам социалистического строительства в эпоху пролетарской диктатуры - таковы ясные и недвусмысленные требования, которые предъявляются к целесообразной системе уголовных норм».

Оказывается, впрочем, что пренебрежительное отношение к формальному закону и «своеобразное» понимание законности, подмена ее «целесообразностью» - это прямой путь к тоталитаризму, террору, к неограниченной карательной власти и массовым репрессиям. По всей видимости, прав был A.Л. Гордин, написавший в 1920 году в работе «От юридического анархизма к фактическому» (и заслуживший упрек видного советского теоретика А.А. Плотниекса в том, что не уяснил «служебной роли права в классовом обществе и требовал сохранения законов во имя интересов всех членов общества»): «Отсутствие законов говорит не о свободе, а о рабстве. Законов нет в семье не потому, что дети свободны, а потому, что там царит произвол отца, неограниченный, не знающий пределов произвол. Писанный закон есть первая ступень к обузданию произвола, тирании, есть гарантия от каприза, от ничем не обоснованного гнева тирана и наказания».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


Конвенции и рекомендации МОТ как источники права социального обеспечения
Акты судебного толкования как особая разновидность юридических актов
Институт суррогатного материнства как способ реализации репродуктивной функции человека
Идеология правового экстремизма как отражение кризиса государственности
Гибель члена судового экипажа от инфаркта и безвиновная ответственность судовладельца
Вернуться к списку публикаций