2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


По сути, в судебном процессе, особенно в Губсуде, воспроизводились принципы «упрощенной» трибунальной репрессии, лишавшие обвиняемого значительной части прав и гарантий, и ярко демонстрировавшие обвинительный уклон суда. Революционные трибуналы, в соответствии с положением о них от 15 апреля 1920 г., могли не допускать обвинения и защиты - не открывать прения, не вызывать свидетелей, достоверность показаний которых на предварительном следствии не вызывала сомнений, могли прекратить допрос свидетелей, если считали, что истина уже установлена, и т. д. Аналогичным образом обстояло дело и в Губсуде, который имел право не допускать по своему усмотрению обвинения и защиты (ст. 381 УПК), право сужения рамок судебного следствия посредством сокращения числа вызываемых свидетелей (ст. 391 УПК), право прекращения на суде допроса уже вызванных свидетелей (ст. 394 УПК), право отсечения прений сторон (ст. 397 УПК). Н.В. Крыленко полагал, что такие «формальности», как прения сторон и последнее слово подсудимого могут быть безболезненно исключены из уголовного процесса. Здесь же нельзя не упомянуть, что и принципы допустимости доказательств оказывались долгое время чуждыми уголовному процессу. Разумеется, с точки зрения тех задач, которые ставила перед судом советская власть, подобные меры представлялись единственно целесообразным. Когда суд должен быть не «справедливым беспристрастным арбитром», а «карающим мечом», он вполне может взять на себя часть или все функции обвинения. Эта позиция не только прослеживалась в законодательных установлениях, но и настойчиво подчеркивалась правоведами. «Разобрать сравнительно пустяковое дело или дело, где требуется жесткая и быстрая репрессия, можно всегда и без сторон, в том числе и без обвинения. Доложить дело может также председатель суда или член суда, как и прокурор», - писал Н.В. Крыленко. «Справедливость», «законность» решений суда должна была обеспечиваться «классовым чутьем», «революционным правосознанием» судей. П.И. Стучка, в связи с этим, вообще считал необходимым ввести сугубо розыскную форму процесса с сосредоточением в руках судьи-следователя функций розыска, обвинения и защиты, предания суду и самого суда. «При нашей открыто-классовой точке зрения на суд, - писал он, - надо отбросить ни на чем не основанное предубеждение, что член нашего классового суда или нарсудья, собиравший следственный материал или наблюдавший за следствием якобы не может быть справедливым судьей по этому делу».

Практика первых лет советской юстиции показывала, что судья действительно «мог быть свидетелем, следователем и судьей одновременно по одному и тому же уголовному делу», а впоследствии эта установка привела к тому ярко выраженному обвинительному уклону, которым страдают и сегодня советские суды и к восприятию суда общественным сознанием как «карательного» органа.

Такое отношение к отдельным процессуальным принципам представляется абсолютно недопустимым с точки зрения демократического уголовного процесса, однако является последовательным выражением политики, рассматривавшей суд как орган борьбы и расправы, а процессуальные гарантии - как проявление лицемерной буржуазной гуманности. Разумеется, острее всего такие установки сказывались на положении обвиняемого в процессе, который, впрочем, воспринимался отнюдь не как участник процесса, а как «объект применения в будущем определенной меры социальной защиты».

К числу «новых и положительных тенденций» в развитии уголовного процесса В.А. Осипов относил и «тенденцию к освобождению уголовного процесса от всех излишних формальностей, которые связаны с теорией «гарантий прав гражданина» и большая часть которых, мешая правильному исследованию степени опасности правонарушителя, является в процессе не столько реальными гарантиями «обвиняемого», сколько его «privilegium odiosum». А Н.В. Крыленко подчеркивал, что в условиях борьбы с «прямыми врагами революции и нового порядка» «совершенно ничем не доказанным» является обязательное построение процесса на основе представительства сторон и «обязательное предоставление обвиняемому ряда формальных правовых гарантии».

Очень показателен для иллюстрации этой и некоторых рассмотренных выше идей следующий литературный пример.

В рассказе С. Вашенцева «Тысяча лет» рассказывается о том, как «управляющий» Генрих Пуфф некогда, еще в дореволюционные годы, обманом овладел своей работницей, замужней женщиной Ариной. Проходят годы, и вот однажды в суде, где Арина служит «судебной делегаткой от работниц», рассматривается «дело Пуффа о спекуляции и перепродаже краденного». Пуфф оправдывается, спекулируя на тех основаниях, которые советская власть обычно признавала смягчающими ответственность: «Не чувствую за собой вины. По бедственному и тяжелому положению». Кульминационная сцена происходит в совещательной комнате. Здесь председатель и члены суда по началу обсуждают приговор по предъявленному обвинению:

- Ну что же, товарищи, года на три?

- Пяток годков наддать бы ему. Да черт с ним - трех хватит.

И тут Арина вступает в разговор и сообщает:

-                     Я его, этого, знаю. Обманул он меня в сонном состоянии...

Председатель реагирует так, как и подобает настоящему советскому судье, стоящему на страже интересов пролетариата:

- Это, товарищи, дело подлежит нам обсудить теперь же. И как за оскорбление пролетарской чести приговор вынести общий.

А Арина «еще о разных делах темных Пуффовских рассказала». Последствия ее рассказа оказались для подсудимого весьма плачевными (хотя сам он даже и не подозревал о том, что против него выдвинуты новые, весьма серьезные обвинения): «Затаил во время ее слов каждый из судей про себя мысль: «К высшей мере наказания», - комментирует автор и, удовлетворенный восстановленной справедливостью, рассказывает о том, что именно такой приговор и вынес суд «бывшему управляющему».

Литература, таким образом, формировала в сознании читателя не только «знание» о том, как действует и чем руководствуется советский суд при вынесении решений, но и чувство солидарности с подобной процессуальной практикой, поскольку симпатии и автора, и читателя были, разумеется, всецело на стороне бывшей «потерпевшей», а ныне «обвинительницы» Арины. В соответствии с логикой сюжета, суд становился орудием отмщения за поруганную «пролетарскую честь», и, следовательно, никакие «процессуальные гарантии» не должны были мешать восстановлению справедливости и возмездию. Важно отметить, что рассказ этот принадлежал перу весьма известного автора и был опубликован в очень популярной, выходившей огромными тиражами и распространявшейся повсеместно серии «Библиотека революционных приключений». Подобные произведения создавали очень четкое представление о функциях, задачах советского суда, а также о том месте, которое занимает в процессе обвиняемый (разумеется, здесь он должен был быть представлен настоящим «врагом»- иначе полное попрание его элементарных прав не представлялось бы столь логичным, закономерным и оправданным).

В рассказе того же С. Вашенцева «Царица Всея Руси», где рассказывается о суде над заговорщиками, провозгласившими крестьянскую девушку Настю (бывшую, якобы, незаконной дочерью «князя»), «царицей», есть такие строки: «И вот сейчас судьи забудут, что сказала девочка Настя: мало ли что говорят подсудимые. Перед судом стоит царица Анастасия, которой - народный гнев и суд. И так как государство наше без царей - девушке, царице Анастасии, нет места в государстве».

Отношение к показанием подсудимых, о котором пишет С. Вашенцев, было, конечно, весьма распространенным явлением - однако лишь в том случае, если обвиняемый или подсудимый не желали признавать свою вину. В обратном же случае, показаниям обвиняемого придавалось очень большое значение. Признание обвиняемого не было еще в тот период объявлено «царицей доказательств», однако подобная тенденция уже отчетливо прослеживалась. «Почти во всех случаях преступники, припертые к стене уликами, сознаются в преступлении, а какой же аргумент имеет больший все, чем собственное признание обвиняемого», - говорил в одном из интервью Ф. Дзержинский. М.С. Строгович, говоря об окончании процесса в связи с признанием обвиняемым своей вины, писал: «Очевидно, здесь имеет место придание сознанию обвиняемого большей доказательной силы по сравнению с другими доказательствами». Дальше оставалось лишь сделать логический шаг к признанию отсутствия необходимости каких бы то ни было еще доказательств при наличии признания обвиняемого и ко всем трагическим последствиям, которые повлекло это положение советского уголовного процесса.

Литература также, вольно или невольно, подчеркивала доминирующее значение признания обвиняемым своей вины. Л. Крайний в очерке «Меньшевик-вредитель» рассказывает сначала о том, что обвиняемый полностью признал свою вину. Характерен комментарий автора: «собственно говоря, на этом можно было бы и закончить». Но обвиняемого просят еще рассказать, как он «дошел до жизни такой». Последующее изложение имеет, однако единственно назначение - показать общественную опасность личности подсудимого, а отнюдь не представить дополнительные изобличающие, или, тем более, оправдывающие доказательства.

Впрочем, такое положение обвиняемого было неразрывно связано с рассмотренными выше положениями уголовного права. Если правоохранительным органам нет необходимости доказывать виновность конкретного лица в совершении конкретного правонарушения для привлечения его к ответственности, а надлежит лишь принимать меры к избавлению общества от социально-опасной личности, очевидно, что традиционные принципы и институты, призванные обеспечить полноту исследования обстоятельств дела, правомерное доказывание, гарантии для подсудимого от незаконного привлечения к ответственности и наказания теряют свое значение. Когда наказание (точнее, меры социальной защиты) применяется не «за что», а «зачем», процессуальные принципы и гарантии отходят на второй план.

Впрочем, советское уголовно-процессуальное право существенным образом изменило положение не только обвиняемого, но и других участников процесса, процессуальные права и гарантии которых также были принесены в жертву основным задачам процесса.

Мы уже показывали, какое отношение демонстрировал суд даже к потерпевшим, если они принадлежали к враждебным классам, более того, на практике, как свидетельствует, основываясь на архивных данных, в частности, В.П. Портнов, были нередки случаи, когда лица, вызываемые в суд в качестве свидетелей или потерпевших, привлекались затем судом к уголовной ответственности в самом судебном заседании. Суд без предъявления обвинения и предоставления возможности представить объяснения и доказательства своей невиновности выносил обвинительный приговор. О том же говорил и Н.В. Крыленко, считавший, что нет никакого практического смысла в обязательном отложении дела, отправлении его на доследование при возникновении нового обвинения или обвинения в отношении другого лица. «Наши народные суды, - с удовлетворением констатирует Н.В. Крыленко, - когда еще не было УПК, сплошь и рядом выносили приговоры, в которых не только часто меняли квалификацию обвинения подсудимому, но часто свидетелей превращали в обвиняемых и тут же на месте выносили решение по новому делу без обращения его к доследованию».

Возможность и правомерность подобного поворота дела демонстрировала и художественная литература. В драме М. Лернера «Растрата» положительного героя Константинова несправедливо обвиняют в растрате кооперативных средств и он, в конце концов, ломается под гнетом сфабрикованных улик: «Перед вами хищник и злой растратчик народного достояния». Однако, в последний момент, перед тем, как суд удаляется в совещательную комнату, один из свидетелей меняет свои показания. Не проводя никакого дополнительного следствия, суд немедленно освобождает Константинова, и выносит решение об аресте всех проходивших по делу свидетелей. С точки зрения автора, подобное решение суда свидетельствует о торжестве социалистической законности.

Сходная ситуация описана в агитпьесе «Суд над растратчиками и лжекооператорами». Бывшего председателя артели Зубарева обвиняют в растратах и злоупотреблениях, членов правления кооператива - в пособничестве, председателя ревизионной комиссии - в халатном отношении к своим обязанностям. Однако, в конце процесса в обвиняемого превращается и свидетель Ордынский, поскольку на основании показаний подсудимого (которому, конечно, не было разъяснено право хранить молчание), был «установлен» факт получения Зубаревым взятки от Ордынского.

Не менее характерна, с точки зрения отношения советской власти к личности, и отмена существовавшего в дореволюционном законодательстве так называемого «свидетельского иммунитета» для близких родственников обвиняемого: «Наш закон не знает такого исключения для родственников. Если близкий обвиняемому по родству свидетель не является в деле соучастником обвиняемого, он в силу общегражданского долга обязан свидетельствовать по делу и не может отказаться от дачи показаний». Этот процессуальное положение было закономерным. Выше уже приводились примеры того, как советская власть поощряла «родственное» доносительство, и как на практике именно родственники становились нередко ключевыми свидетелями обвинения.

В агитинсценировке «Суд над растратчиками и лжекооператорами», как и в других аналогичных произведениях, обращает на себя внимание и еще одно немаловажное обстоятельство - а именно, полное бездействие защиты, если в роли обвиняемого выступает «явный враг советской власти». Защитник ограничивается одной-двумя репликами, и сразу же говорит: «не имею больше вопросов», хотя совершенно очевидно, что более активная деятельность защитника могла бы привести к принципиально иному исходу процесса.

Впрочем, это, разумеется, противоречило бы взглядам советских процессуалистов на значение состязательности как процессуального принципа и, в частности, на функции защиты в уголовном процессе. Очевидно, что с точки зрения гарантий интересов обвиняемого и других участников процесса, принцип состязательности и право на защиту имеет первостепенное значение, однако с точки зрения «обороны», «борьбы», «быстрой и жесткой классовой расправы» эти формальности и даже «привилегии» абсолютно нецелесообразны. «Не «стороны» должны быть перед судом, а сотрудники, имеющие одну задачу - защиту данного государственного порядка и интересов данного общественного класса», - писал Н.В. Крыленко. «Сейчас участие в процессе обвинителя и защитника часто излишне усложняет дело и нередко затрудняет суду выполнение его обязанностей», - настаивал А.А. Сольц. Во избежание подобных «осложнений» функции обвинения были во многом переданы самому суду, а традиционные функции защиты были практически сведены на нет.

Советская власть по-разному пыталась организовать «адвокатуру» - были и коллегии правозаступников, общественные организации при местных Советах, и попытки привлечения всех граждан к выполнению функций защиты в качестве трудовой повинности, но, в конце концов, единственно правильным решением было признано полное огосударствление адвокатуры. Однако, адвокатура всегда считалась «оплотом буржуазных специалистов», прилагавших все усилия для защиты «врагов трудящихся классов», что заставляло всячески ограничить возможности ее участия в процессе. Причем, эта идея нисколько не осуждалась советскими правоведами и спустя много десятилетий: «Широкое допущение защиты... в тех условиях, когда адвокаты были настроены явно антисоветски, могло только затруднить установление объективной истины», - писали В.П. Портнов и М.М. Славин в 1990-м (!) году.

Этот вопрос не был, разумеется, обойден и вниманием средств пропаганды. Художественная литература должна была, с одной стороны, объяснить, что адвокат, защищающий интересы подсудимого - классового врага (в связи с отменой принципа презумпции невиновности такая постановка вопроса неудивительна), сам по себе противодействует советской власти (вспомним адвоката-«шпиона» из очерков Л. Крайнего), а с другой - что настоящий советский защитник является не «стороной», а помощником суда в осуществлении возложенных на него задач борьбы с преступностью и разоблачения врагов.

Защита должна была стать «подсобным органом», органом, «обслуживающим суд», а советский защитник - «был, есть и должен остаться таким же общественно-политическим советским работником, каким является у нас советский судья и советский прокурор»; он должен стремиться к достижению «тех определенных судебных и судебно-политических целей и задач, которые закон устанавливает и для суда». О специфике этих задач говорилось выше. Не признавалось, таким образом, ни обязательность участника защитника в процессе, ни обязанность защищать единственно интересы обвиняемого, ни «право защиты знать и скрывать истину от суда и т.д.» Кроме того, 2 ноября 1922 года ЦК РКП(б) издал весьма интересный циркуляр «О вступлении коммунистов в коллегию защитников», в котором коммунистам-защитникам вменялось в обязанность быть органом надзора за антисоветскими элементами в коллегии адвокатов. Им запрещалось браться за дела, «направленные к защите интересов буржуазии, контрреволюционных и нечистоплотных элементов (взяточников, расхитителей, насильников и др.)».

Литература формировала у читателей недоверчивое, презрительное отношение к адвокатам, демонстрируя, что эти «велеречивые лазутчики классового врага» прилагают все усилия к тому, чтобы помочь «преступнику» избежать ответственности, и помешать суду осуществлять свои основные функции борьбы и расправы.

Откровенно издевается над защитой и ее доводами Вл. Маяковский:

«У защиты

словесный зуд...

Бантиком

губки

сложил подсудимый

Прислушивается

к речи зудимой».

Чем более яркий отрицательный образ защитника создавала литература, тем успешнее она выполняла свою задачу. Одним из наиболее характерных с этой точки зрения является произведение Вл. Валерина «Волчья стая: записки члена коллегии защитников». В предисловии говорится о том, что адвокаты оказывают «скрытое сопротивление политике партии и правительства» защищая интересы «клиентов». Автор-рассказчик повествует о своей работе защитником и разоблачает одного за другим коллег-адвокатов, а также коллегию в целом. Здесь царят взяточничество, корыстолюбие, разврат, лицемерие, пьянство, стремление любой ценой обеспечить себе роскошную жизнь, но главная мысль автора состоит в том, что советское правосудие вообще не нуждается в таком органе, как «независимая» (даже отчасти) адвокатура. Адвокаты, по мнению автора, нужны были пролетариату в прежние времена, чтобы защищать его от неправедного царского суда, а при советской власти они лишь мешают суду изобличать и заслуженно карать настоящих преступников. Исходя из уже упоминавшегося тезиса о том, что «не за что» в советской стране к суду не привлекают, рассказчик вопрошает: «Против чего же мы протестуем сегодня, когда прокурор требует изоляции взяточника, мошенника, растратчика?». Для большей убедительности все произведение построено в форме самокритики.

Искоренение традиционно присущих защите в уголовном процессе функций и свойств способствовало закреплению в общественном сознании представлений о том, что суд является карательным органом, осуществляющим уголовное преследование; что человек, представший перед судом, - преступник, и государство не должно поощрять его стремление уйти от ответственности, устанавливая различного рода процессуальные гарантии его прав и предоставляя защите возможность стать полноправной стороной в процессе, «состязающейся» с обвинением с целью полного и объективного рассмотрения всех обстоятельств дела и недопущения осуждения невиновного.


Нейстат Анна Адольфовна



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


Интернет и право - проблема юрисдикции
Перспективы модернизации международного права и российского законодательства
Запрет дискриминации в трудовых отношениях
Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе
Периоды назревания необходимости создания следственного комитета в РФ
Вернуться к списку публикаций