2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


В связи с этим возникает логичный и традиционный для российской истории (и литературы) вопрос: «А судьи кто?». Характерной чертой советского правосудия стало унаследованное от трибунальской и чекистской репрессии представление о том, что судье вовсе не обязательно детально разбираться в законодательстве, и даже - быть хотя бы элементарно грамотным человеком (выше мы уже приводили некоторые данные об образовательном уровне тех, кто судил и казнил «от имени народа»), достаточно лишь правильного понимания классовой политики и преданности революционным идеалам. Такому подходу способствовала, разумеется, данная судьям установка руководствоваться прежде всего своим правосознанием, нигилистическое отношение к закону, а также - особенности уголовного права, о которых говорилось выше. «Пробелы» в образовании восполнялись «беспредельной преданностью идеалам революции, классовым чутьем и социалистическим правосознанием», и, «не стесненные, как удовлетворенно отмечал Д.И. Курский, в определении и самого преступления, и налагаемого ими наказания», народные суды становились «на защиту путем суровой репрессии прежде всего слагающегося нового общественного строя».

В одном из отчетов о деятельности Владимирского губернского отдела юстиции говорилось: «Новое судоустройство отличается необходимой простотой, и опыт показал, что для народных судей вовсе не требуется глубоких юридических познаний, требуется одно лишь общее ознакомление с законом Советской власти и глубокая преданность рабоче-крестьянскому делу».

Неподготовленность, неграмотность судей вовсе не воспринимались как помеха отправлению правосудия, скорее наоборот, такое положение полностью устраивало власти и вызывало, в первую очередь, стремление не подготовить надлежащим образом кадры, а упростить процесс (что вполне соответствовало общеполитической концепции, как писал об этом М.Ю. Козловский, - «в соответствии с значительной легкостью подавления меньшинства большинством, пролетарское право сильно упростится») - так, чтобы и сами судьи, и участники процесса могли без лишних усилий разобраться в том, что происходит. «Советская власть, - писал П.И. Стучка, - должна отсечь все лишние осложнения, упрощая также и право и суд до таких размеров, чтобы рабочий от станка, крестьянин, если не от сохи, то от плуга, были бы в состоянии участвовать и в судебном деле». Этот мотив отразился во многих литературных произведений той поры.

А.Я. Эстрин, вспоминая о том, что в момент действия «Руководящих начал...» «от судьи не требовалось знания каких-либо юридических «тонкостей», умения владеть «юридической логикой», «квалифицировать» и т.д.; он должен был лишь задать вопрос, является ли данный поступок, учиненный подсудимым, опасным с точки зрения пролетарской общественности...», с сожалением констатировал далее, что, в то время как раньше «борьба с опасными элементами и опасными явлениями лишь в минимальной степени «опосредовалась» и затемнялась юридическими конструкциями», с изданием УК и УПК юридический момент был «сильно выпячен вперед, сплошь да рядом в ущерб существу дела».

Специфика подбора кадров, осуществлявших судебную власть, а также представление о целях и функциях уголовного правосудия в сочетании с особенностями советского уголовного права (представлениями о сущности преступления и наказания, «вине», «опасности личности», и т.п.) приводили к стремлению освободить уголовный процесс от свойственных ему «формальностей», максимально «упростить» его. Очевидно, что эта тенденция самым негативным образом сказалась на последующем развитии уголовного процесса и привела к полному отрицанию необходимости гарантий прав личности в уголовном судопроизводстве, которое не до конца преодолено и сейчас. Более того, исследования показывают, что общественное сознание смирилось с таким положением дел (по-прежнему крайне редки иски против следственных или судебных органов, жалобы на их действия), более того, «общественность» по-прежнему убеждена, что благородная цель борьбы с преступностью позволяет пренебречь отдельными или всем комплексом процессуальных гарантии лиц, привлекаемых к уголовной ответственности.

Привнесение в деятельность органов, призванных осуществлять правосудие по уголовным делам, «чекистских» установок и методов работы обосновывалось по-прежнему «сложностью момента», наличием внутренней и внешней угрозы, необходимостью продолжения отчаянной борьбы с «врагами», которые лишь «замаскировались», но отнюдь не исчезли.

Голой рукой

не взять врага нам,

На каждом участке

преследуй их,

- пишет В.Маяковский в 1926-м году, а в другом стихотворении высмеивает «потоки слюнявого яда» тех, кто допускает «разговорчики», вроде:

Товарищи, легше,

Это

вам

не 18-й годик!

Соответствующим образом строилось и следственное производство, и судебный процесс. «С точки зрения основной задачи, которую преследует государственная власть - борьбы с преступностью», как писал Н.В. Крыленко, предварительное следствие должно было строиться таким образом, чтобы любой ценой не дать возможности преступному элементу «ускользать от преследования». Разумеется, начала состязательности и гласности представлялись с этой точки зрения совершенно неуместными. «Условия классовой борьбы, в которых мы живем, - разъяснял Н.В. Крыленко, - условия живой действительности, которая нас окружает, интересы обеспечения диктатуры рабочего класса в период строительства им коммунистического общества - категорически требуют от нас того, что в случаях коллизии интересы личности должны отходить на второй план. Нельзя допустить такого построения следственного производства, при котором бы рабочий класс предоставил своим заведомым врагам сознательно все возможности борьбы, уклонения от репрессий и сокрытия преступлений в тот момент, когда... удары, направленные против нас, продолжают идти еще со всех сторон...», и т.д.

Результатом подобного подхода явилось, в частности, широчайшее распространение такой меры пресечения, как заключение под стражу, а также отчетливая ориентация следователей на «раскрываемость» любой ценой, в ущерб соблюдению элементарных правовых гарантий, и значительно большее усердие в собирании изобличающих доказательств, чем оправдывающих. И тому, и другому явлению предстояло иметь долгую историю не только в советское, но и в постсоветское время.

«В качестве меры изоляции «предварительное» задержание нисколько не уступает лишению свободы по приговору суда», - писал А.Я. Эстрин (и приводил данные, свидетельствующие о существенном преобладании в составе населения советских мест лишения свободы подследственных над срочными, в частности, в 20-м году - 35,9 % срочных и 61,9 % подследственных). Такая позиция не учитывает, разумеется, того «незначительного» факта, что «предварительно» задержанный еще не является виновным в уголовно-правовом смысле слова - впрочем, с точки зрения советской доктрины, этот факт действительно был незначительным. Широко применявшееся в эпоху гражданской войны заключение под стражу в качестве меры «простого интернирования сколько-нибудь опасной или даже подозрительной личности», нашло логическое продолжение в статье 10 «Основ судопроизводства», где говорилось о том, что «лишение свободы в качестве меры пресечения допускается также в случаях возбуждения в установленном порядке дела о признании обвиняемого общественно опасным».

Такое положение привело не только к тому, что и сейчас длительное предварительное заключение является доминирующей мерой пресечения в нашей процессуальной практике, но и к тому (что не менее важно), что в общественном сознании стиралась грань между понятиями «виновный», «осужденный» и «обвиняемый» или даже «подозреваемый». А сами условия содержания заключенных под стражей лишь способствовали и способствуют тому, что эта мера отождествляется в сознании с «наказанием», а подвергнутые ей - с «преступниками». Еще 26-го декабря 1918 г. в «Известиях» была опубликована статья Дьяконова, в которой рассказывалось о том, что в камерах подследственного отделения в Таганской тюрьме - «грязь, болезни, голод, температура - 3 градуса, и люди содержаться без допроса месяцами, и без суда - годами», в 1922 г. Красный крест сообщал, что в повседневной практике - все то же, а для того, чтобы убедиться, что с тех пор ровным счетом ничего в этой сфере не изменилось, достаточно ознакомиться с любым современным отчетом о ситуации в российских СИЗО.

Не удивительно, что подобные условия, в сочетании с прочими приемами, о которых говорилось выше, создавали, (и продолжают создавать) дополнительные преимущества в работе следователей. «Следователи прекрасно умели использовать панические настроения заключенных и, играя на психологии страха, искусно расширяли рамки признаний допрашиваемых», - писал С. Бройде, знавший ситуацию не понаслышке.

Подобное положение подследственных, впрочем, полностью согласовывалось и с приведенными теоретическими основами советской процессуальной политики, и с отношением советской власти к такому принципу, составлявшему основу основ «буржуазного» правосудия, как презумпция невиновности.

«Законодательные и ведомственные нормативные акты первых лет Советской власти, регламентирующие уголовно-процессуальные вопросы, - справедливо замечает В.П. Портнов, - не содержали конкретных ссылок на презумпцию невиновности и требование об установлении объективной истины». Действительно, Г.М. Португалов, к примеру, отмечал, что такие, в частности, принципы, как «равенство сторон», «предположение невиновности обвиняемого, пока таковая не доказана», «толкование сомнения в пользу обвиняемого» не должны «загромождать декрета», а В.И. Каминская, осмысляя впоследствии учение о презумпциях в советском уголовном процессе, подчеркивала, что, поскольку процессуальные гарантии в социалистическом государстве - это «средство укрепления правосудия, это не только и не столько гарантия личности, сколько гарантия обнаружения истины по делу», то и значение принципа презумпции невиновности приобретает «совершенно новый смысл». Этот «новый смысл», пожалуй, наилучшим образом выразил автор издания под названием «Грамота народного заседателя», призванного дать народным заседателям определенные установки и ориентиры для понимания стоящих перед ними задач. В отличие от «буржуазного» права, в котором говориться о том, что «никто не может быть признан виновным до тех пор, пока его виновность не доказана в установленном законом порядке», и т.п., советский автор подчеркивает, что «Оправдательный приговор может быть постановлен только в случае признания судом недоказанным самого факта преступления, или участия в нем подсудимого, а также, если суд признает, что в деяниях подсудимого нет состава преступления или социальной опасности» (курсив наш).

Подобные установки привели к тому, что принцип презумпции невиновности до сих пор не укоренился в общественном правосознании, а оправдательные приговоры составляют ничтожный процент решений, выносимых нашими судами, и это, в свою очередь, не вызывает ни малейшего удивления и, тем более, протеста со стороны подавляющего большинства населения. Это не удивительно - с точки зрения борьбы с преступностью и «превентивного устрашения» такая практика является более чем оправданной.

Аналогичная судьба постигла и другие принципы, в соответствии с которыми строится уголовный, и, в частности, судебный, процесс в демократическом обществе. Принцип гласности, даже в том виде, в котором он был закреплен в законодательстве, вызывал недовольство некоторых теоретиков, в частности, Н.В. Крыленко, который полагал, что должна быть предусмотрена возможность закрытого рассмотрения дел «для недопущения огласки самого факта суждения того или иного лица» и что требование публичного объявления приговоров ничем не оправдано. Принцип «непосредственности» сводился на нет правом суда основывать приговор на данных предварительного следствия, принцип «устности» - аналогичным правом не оглашать показания свидетелей, принципы состязательности и равноправия сторон вообще были практически аннулированы.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


Периоды назревания необходимости создания следственного комитета в РФ
К вопросу о формировании ювенального права в России
Идеология правового экстремизма как отражение кризиса государственности
О совершенствовании института опеки и попечительства
Акты толкования права, издаваемые Высшим Арбитражным Судом и поднадзорными ему арбитражными судами
Вернуться к списку публикаций