2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Действительно, судебной власти в России так и не суждено было стать ни независимой, ни самостоятельной. В.П. Портнов с удовлетворением замечал, что «суды находились под постоянным действенным контролем со стороны Советов, которые обеспечивали классовый подбор судей».

«Классовость» как принцип организации судебной власти и один из важнейших принципов уголовного процесса стала одной из основ советского правосудия. П.И. Стучка предрекал, что «до окончательной победы Пролетарской революции», наш суд (как и «буржуазный») будет оставаться классовым судом, но только судом класса трудящихся, т.е. громадного большинства населения. Он также будет «средством принуждения меньшинства подчиняться классовой справедливости громадного большинства».

Высказанная П.И. Стучкой идея о том, что суд должен стать «средством принуждения» позволяет нам перейти к разговору о едва ли не основной особенности нового суда, которая предопределила его последующую историю и восприятие судебных функций общественным сознанием. В одном из стихотворений М. Царева есть такие строки:

Эй, враги Труда и Света,

Не уйдете никуда

От последнего ответа,

От жестокого суда.

Здесь обращает на себя внимание эпитет к слову суд: не «справедливый», «милосердный», «гуманный», «объективный», и т.п. определения, которые можно встретить в любой «демократической» литературе, а - «жестокий». «Как карает страшно суд революционный...» — читаем мы в другом произведении; пролетарский суд сравнивается то с «карающим мечом», то вообще с «метлой из колючей проволоки».

Эта позиция, разумеется, находилась в полном соответствии с положениями правовой теории относительно назначения и роли суда в обществе и государстве. Еще Ленин писал о том, что «новый суд нужен был прежде всего для борьбы против эксплуататоров...», Н.В. Крыленко говорил о необходимости создания «суда, который мог бы служить орудием классовой расправы с врагами пролетарской революции», о суде как органе «самообороны пролетарского государства» (комментируя статью 18-ю «Основ судопроизводства» 1924 г.), одном «из наиболее могучих орудий репрессии», первая и основная задача которого - «прямое подавление борющихся против данного порядка классов». Не менее четко главную задачу советского суда сформулировал и А.Я. Вышинский, писавший о суде как орудии «борьбы одних классов общества (в данном случае - рабочих и крестьян), держащих в своих руках власть, и пользующихся ею в своих интересах, против других классов». В популярных изданиях населению, самим судьям и народным заседателям разъяснялось, что суд является «атрибутом насилия», и подчеркивалось при этом: «Мы нисколько не скрываем и не желаем скрывать действительно положения - наш Суд - орган власти, орган борьбы с врагами Советской власти, орган, карающий преступников, выбрасывающий разлагающиеся корни буржуазного наследства - из здоровой почвы - рабоче-крестьянской среды».

Можно также сказать, учитывая рассмотренные выше идеи, что суд становился одним из средств осуществления террора - и как политики расправы с истинными и мнимыми врагами, и как политики превентивного устрашения. Причем подобная роль суда не только не отрицалась, но и, напротив, подчеркивалась теоретиками уголовного права, со ссылкой на самые авторитетные источники - труды В.И. Ленина. Так, Н. Крыленко, анализируя различные высказывания Ленина, приходил к выводу, что террор «в первую голову, как свою прямую функцию, призван осуществлять суд и именно суд» и подчеркивал, что Ленин понимал суд как «орган воздействия на колеблющиеся элементы трудящихся масс через устрашение». Об ориентации советского суда на «террористическую» модель свидетельствуют не только фактически осуществлявшаяся «расправа» с подсудимыми (используя это слово как антоним судебного процесса, обеспечивающего надлежащие гарантии прав обвиняемых), не только организация показательных процессов, единственной целью которых было именно «устрашение», а также поддержание в массах постоянного ощущения угрозы со стороны «врага» и эйфории солидарности с властью, способной этого врага обезвредить, но и тот факт, что, подсудимые, особенно на начальном этапе развития советского суда, нередко становились своего рода заложниками, когда приведение в исполнение приговора к высшей мере наказания ставилось в зависимость от поведения иных лиц, остающихся на свободе.

В приведенной выше стихотворной цитате из М. Царева не менее характерен мотив мести, о котором мы подробно говорили выше в связи с его актуальностью для советского уголовного права в целом. Идея о том, что суд явился органом, позволявшим ввести процесс классового отмщения в некоторые институциональные рамки, призванным заменить собой вчерашнюю стихийную расправу масс с «преступниками», на ту же «расправу», то же «отмщение», но творимые теперь государственным органом «от имени народа», непосредственно следовала из понимания суда как орудия классовой борьбы, и соответствующим образом пропагандировалась литературой. И. Логинов, возмущенно откликнувшийся на аресты революционеров в Финляндии, пишет в стихотворении «Суд»:

Пусть присуждает Свинхувуд

Расстреливать по-барски...

Не за горами Красный Суд

Всемирно-пролетарский!

Сопоставляя рассмотренный выше вопрос о роли правосознания как определяющего фактора в деятельности советских судей с описанными представлениями о сущности и задачах суда, нетрудно понять, каким именно должно было быть это правосознание для того, чтобы судебная деятельность соответствовала поставленным перед ней властью задачами. Как справедливо заметил В.С. Нерсесянц, «классовое насилие, пропущенное через фильтр «революционной совести и революционного правосознания», выступает здесь непосредственно как классовое, революционное правотворчество».

Проясняются также истоки существующих и по сей день в общественном и профессиональном правосознании, а также следующих из ряда законодательных положений представлений о суде как органе, задачей которого является борьба с преступностью и так называемого «обвинительного уклона» в деятельности суда.

Однако, вопрос не исчерпывался задачами «борьбы» и «расправы». Советский суд, о чем немало написано, должен был выполнять и еще одну функцию - воспитательную, которая, с нашей точки зрения, отнюдь не является неотъемлемым атрибутом судебной власти. Как отмечал, в частности, В.С. Нерсесянц, «облюбованная марксистскими идеологами тема разговоров о воспитании и перевоспитании всех и вся» самым тесным образом связана со специфически большевистским отношением к личности; «отрицание права и установка на перевоспитание человека - это два взаимосвязанных и дополняющих друг друга аспекта отрицания личности и утверждения коллективистской общности». Однако данная функция крайне важна с точки зрения формирования правосознания. Суд должен был, говоря словами М.А. Чельцова-Бебутова, «содействовать внедрению в широкие рабоче-крестьянские массы и промежуточные (интеллигентские) группы, слабо вовлеченные в советское строительство, - тех идей трудовой солидарности и уничтожения всяческой эксплуатации и паразитизма, на которых должно воздвигнуться будущее бесклассовое общество; растолковывать вредоносность и, следовательно, преступность многих деяний, еще недавно разрешавшихся и даже поощрявшихся при буржуазном правопорядке, - и таким образом принимать участие в сложном процесс создания новых правил жизни».

В программах для занятий с народными заседателями, регулярно публиковавшихся в журнале «Пролетарская революция и право», говорилось, что «суд - орган обороны революции, суд - орган борьбы с дезорганизацией нашего строительства», но, кроме того, «суд - орудие воспитания трудящихся масс и укрепления нового быта». Ту же установку доводят до сознания читателя и герои литературных произведений - судьи, партийные работники, сознательные комсомольцы, и т.п. В повести А. Аграновского «Дымовщина», рассказывающей об убийстве селькора, боровшегося со злоупотреблениями сельских властей, есть, к примеру, такие строки: «Пролетарский суд - не только карающий меч. Наш суд поставил себе задачей еще воспитывать и тех, кто совершил преступление, и тех, среди которых жили преступники».

Идея воспитания и, одновременно, устрашения реализовывалась и посредством проведения так называемых «показательных» процессов, причем не только громких политических, о которых принято говорить прежде всего в связи с эпохой сталинских репрессий, но и, тех, более мелких, однако имеющих определенное общественное значение, когда суд «заседает в красной казарме, на фабрике, в рабочем клубе или в помещении крестьянского схода, одновременно и отчитываясь от имени Советской власти перед трудящимися массами и воспитывая их в духе революционной законности»:

Не потаенно, не келейно-

На клубной сцене, прямо тут,

При свете лампы трехлинейной

Вершились следствие и суд.

Не раз, не раз за эти годы —

На свете нет тяжельше дел! –

Людей от имени народа

Вы посылали на расстрел.

- так описывает эти процессы Я. Смеляков. Говоря о показательных процессах, можно вспомнить и следователя Анаско, расстрелянного «всем для иллюстрации», и не менее «показательный» расстрел председателя губчека Зудина.

В приведенной же цитате необходимо обратить внимание не только на уже рассмотренную нами выше «романтизацию» деятельности репрессивных органов, но и на принципиальные для понимания особенностей советской судебной системы слова о том, что на расстрел посылали «от имени народа». Крайне важно было внушить населению мысль о том, что правосудие в стране Советов осуществляется от имени всего народа, что судьи, осуществляющие репрессию, выполняют лишь волю народа, или, точнее, волю класса (впрочем, эти понятия нередко использовались как тождественные). «Суд наш, - говорилось в популярном издании, - выполняет волю своего хозяина – рабочих и крестьян, организованных, как господствующий класс в государстве». Такая позиция не только подчеркивала «значимость» народной воли (о чем всегда заботились власть и пропаганда), но и заранее оправдывала все те незаконные действия, которые совершались в судебных стенах, поскольку, чтобы ни делалось, - все вершилось «во имя народа» и «от имени народа».

Литературных примеров, иллюстрирующих эту установка можно найти немало, вспомним хотя бы Федора Быльникова, который судил и казнил врагов «именем его величества пролетариата». Ту же мысль излагает своей собеседнице и герой одного из рассказов Л. Гумилевского, в ответ на ее слова о том, что «жутко», когда судят «так вдруг, ночью, быстро». «Те кто будут судить сегодня, - говорит Лопуц, - будут судить по воле всего восставшего народа, - своей воли, личных чувств у них нет». Потому и не «жутко», потому и оправдано все, исходящее от «судей».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


Институт суррогатного материнства как способ реализации репродуктивной функции человека
Общеправовое понятие тайны
К вопросу о формировании правоохранительной государственной службы Российской Федерации
Место и роль понятий «внутригосударственная правовая система» и «международная правовая система» в категориальном аппарате общей теории государства и права
Художественная литература как средство формирования правосознания и источник знаний о специфике правосознания определенной эпохи
Вернуться к списку публикаций