2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Еще более наглядно иллюстрирует эту мысль дальнейшее развитие в советском уголовном праве идеи возможности применения наказания вне зависимости от совершения конкретного преступления, лишь на основании «социальной опасности» лица. Впрочем, здесь правильнее говорить не о «наказании», а о «мерах социальной защиты», поскольку специфика этого понятия дала стихийно сложившемуся в первые советские годы принципу достойное теоретическое обоснование.

«Меры социальной защиты» В.А. Осипов определял следующим образом: «Принудительно применяемые на неопределенный или относительно неопределенный срок специально-превентивные лечебно-педагогические, изоляционно-воспитательные или изоляционные меры к лицам, каковые по складу своего особого психического состояния, внешне проявляющегося в антисоциальном их поведении или жизненных привычках, будут признаны социально-опасными».

Эта позиция нашло четкое выражение и в статье 22-й «Основ уголовного законодательства», где говорилось о ссылке и высылке лиц, «признанных по своей преступной деятельности или по связи с преступной средой в данной местности социально-опасными» и о том, что «эта мера может быть применена судом по предложению органов прокуратуры к указанной категории лиц как независимо от привлечения их к судебной ответственности, так и в том случае, когда они, будучи привлечены по обвинению в совершении определенного преступления, будут судом оправданы, но признаны социально опасными». Комментируя эту статью, Н.В. Крыленко с удовлетворением отмечал, что она «бьет по двум основным принципам либерального права: она бьет по правовым гарантиям индивида и бьет по принципу, что карать можно только за что-нибудь», и далее писал, что исходя из основополагающего для советского уголовного права принципа целесообразности, следует спрашивать не «за что?», а «зачем?», а с этой точки зрения применение подобной меры представляется абсолютно логичным и оправданным.

О том же писал и Е.Г. Ширвиндт, указывая, что «наказание или мера социальной защиты, целесообразная внеюридическая реакция, не связанная с каким-либо определенным преступлением, а вызываемая наличием одной лишь общественной опасности,... есть ничто иное, как мера защиты, имеющая одну цель - классовую самозащиту пролетарского государства и установленного в нем правопорядка». Исходя из той же теории опасного состояния, А.Я. Эстрин предлагал и считал целесообразным изолировать некоторых «неисправимых» преступных элементов «и после отбытия ими наказания».

Ярко и образно мысль о том, что преступник, доказавший свою опасность, должен быть навсегда «заклеймен» как враг, особенно, если суд назначит ему мягкое, с точки зрения общественности, наказание, выразил Вл. Маяковский:

Суд не скрутит -

набрать имен

и раструбить

в молве многогласной,

чтоб на лбу горело клеймо:

«Выродок рабочего класса».

Связь теории «опасного состояния» с понятием «меры социальной защиты» признавали и советские историки уголовного права, однако, давали ей совсем иную оценку. Так, Г.В. Швеков писал, что «термин «меры социальной защиты» логически и по существу связан с понятием «опасного состояния». Казалось, позиция законодателя, превратившего наказания лишь в разновидность мер социальной защиты, должна привести к широкому применению репрессии к лицам, не совершившим конкретных преступлений, к тем, кто представляет потенциальную опасность для общества, фактически являясь не виновным в уголовно-правовом смысле. Однако на самом деле ничего подобного не произошло». Данная позиция игнорирует, как можно заметить, как сам текст уголовного законодательства первого советского десятилетия, так и те теоретические позиции, которые настойчиво отстаивались в тот период, и, разумеется, практику. И дело не только в том, что подобный подход в сочетании с постоянным расширением полномочий органов внесудебной репрессии, действительно позволил широко применять репрессию к «не виновным в уголовно-правовом смысле» гражданам, но и в том, какое пагубное влияние оказал подобный подход на правосознание, соотнесение в нем возможности назначения наказания исключительно с виновным совершением определенного деяния.

В массовом сознании закрепилась, в конце концов, логическая цепочка, прямо противоположная той, которая принята в правовом, демократическом обществе. Здесь рассуждение строится (схематически) следующим образом: лицо подозревается в виновном совершении запрещенного законом деяния - следовательно, оно должно быть привлечено к уголовной ответственности, и на правоохранительных органах лежит обязанность доказывания его вины в законном порядке; вина доказана в установленном законом порядке - следовательно, лицо может быть осуждено и подвергнуто наказанию. В советском же правосознании господствует обратная логика: осужден, подвергнут наказанию, или даже просто привлекался к ответственности - следовательно, виноват, или «опасен», следовательно «что-то совершил», поскольку «не за что», а, точнее «без повода» у нас «не сажают». Об этом, кстати, писал и Бройде, рассказывающий об ощущениях человека, который, будучи оправданным по суду, отнюдь не чувствует себя спокойно: «Разве легко чувствовать всегда возможность нападения на тебя людей, главным козырем которых был лозунг: «Он судился по громкому процессу. Ату его!». Я был на первых порах равнодушен к этим выпадам. Что мог я сделать? Доказывать и опровергать? Это было бы смешно, бесцельно. Ведь истина почти всегда однобока, а в данном случае логика фактов, пусть опровергнутых, бывших в основе обвинения, давала лицемерам преимущества, которых не было у меня».

Завершая тему наказания, хотелось бы привести цитату из хрестоматийного труда И.И. Карпеца «Наказание: Социальные, правовые и криминологические проблемы», который, в свою очередь, цитирует работу М.Д. Шаргородского: «Типичными чертами наказания в уголовном праве эпохи позднего феодализма (XVI - XVII вв.) были: его жестокость и варварство; несоответствие между наказанием и преступлением; особо тяжелый характер наказаний за преступления против религии, государства и в особенности короля; неравенство наказаний для лиц, принадлежащих к различным сословиям; неопределенность наказаний в законе и, таким образом произвол суда при определении наказания».

После всего выше сказанного едва ли целесообразно добавлять, что эти слова метафорически характеризуют и уголовную политику советской власти - по крайней мере, на довольно значительном по временной протяженности этапе ее существования.

Не имея возможности подробно остановиться в данной работе на различных вопросах Особенной части Уголовного кодекса, хотя принципы ее построения и сравнительной наказуемости деяний в зависимости от объекта посягательства характеризуют специфику советского уголовного права ничуть не меньше, чем положения Общей части, мы ограничимся лишь некоторыми примерами того, как эти особенности отражались в литературе и преподносились читателю, формируя его отношение к различным преступным деяниям.

О составляющих первый раздел Особенной части разного рода «контрреволюционных» преступлениях, в том числе - совершенных задолго до вступления кодекса в силу, уже говорилось выше. Здесь можно лишь еще раз обратить внимание на значительное количество литературных произведений, посвященных контрреволюционным деяниям и необходимости борьбы с ними. Особого внимания заслуживает, однако, проблема посягательств на «социалистическую собственность», поскольку этот вопрос имел весьма существенное влияние на последующее развитие уголовного законодательства и отображение соответствующих представлений в сознании населения.

Вопрос о расхищении «социалистической собственности» был поставлен жестко в декретах и воззваниях, появившихся буквально в первые дни после революции. Эти постановления, грозившие страшными карами за покушения на народное достояние (и, вызванные, по всей видимости, серьезным опасением властей, что в процессе «экспроприации экспроприаторов» именно такие преступления могут получить широкое распространение) задали тон последующему развитию соответствующих положений в законодательстве. «Социалистическая собственность», - писал по этому поводу В.С. Нерсесянц, - как специфический исторический феномен и определяющая основа нового строя - это по существу уже не собственность в строгом (экономическом и правовом) смысле данного социально-исторически определенного явления, а нечто совершенно другое - симбиоз монополии политической власти с монополией хозяйской власти, сплав власти над членами общества с властью над его имуществом и богатством, сочетание власти над людьми с властью над обобществленными вещами, словом, единый политико-производственный комплекс, централизованный фонд производительных сил страны, находящийся в ведении монопольной власти хозяина». Посягательство на «социалистическую» собственность рассматривалось, таким образом, как посягательство на власть, и влекло соответствующую кару. Поскольку основа строя - «народная собственность», - писал Я.М. Берман, - то посягательство на нее - уже не посягательство на собственность, а «подрыв основ строя», это должно быть на первом месте, а уж потом - преступления против личности.

Перед советской пропагандой, однако, стояла непростая задача - разъяснить, что такое «священное» отношение к собственности отнюдь не распространяется на собственность «вообще», на «частную» собственность граждан. В связи с этим, литература, во-первых, настойчиво проводила мысль о том, что собственность - вредна, так как мешает единению, обустройству «коммунистического» общества. Об этом, рассуждают, к примеру, герои рассказа Малиновского «О том, как вятские мужики «Коммунией» жить начинали»: они говорят о том, что наличие «частной», «своей» собственности приводит к зависти, раздорам, «а там и кулаки в ход пустить».

Ту же мысль разъясняет своему собеседнику, а заодно и читателю, кузнец Никифор из повести Зазубрина, излагая взгляды большевиков на проблему собственности: «А пока, дескать, существует всякая собственность, то будет существовать и зависть, а раз зависть, то и вражда, и брань, и драки. Каждому ведь захочется иметь больше да лучше. А они вот и хотят собственность-то уничтожить, сделать всех вроде как бы пролетариями, а имущество разное — землю, скот, фабрики, заводы — все сделать общественными. Оно так и умственно выходит: и будто нет у меня ничего своего и есть все, потому я имею право всем с общего, так сказать, котла пользоваться».

Уголовный закон внушал мысль о ничтожном значении частной собственности и неприкосновенности собственности социалистической, соответствующим образом устанавливая санкции за посягательства на эти виды собственности: в то время, как хищение социалистической собственности каралось вплоть до расстрела, кража у частного лица - лишением свободы до 3-х месяцев (простая) и до 1-го года (квалифицированная). А литература преподносила ту же идею в художественной интерпретации. Очень показательна в этом смысле речь «народного следователя» Ивана Пузикова - героя «шутейных рассказов» В.Я. Шишкова: обнаруживая при обыске у подозреваемого ценную для народного хозяйства вещь - механизм от молотилки, Пузиков как бы оправдывается (поскольку подозреваемый был его хорошим знакомым) и одновременно разъясняет основы отношения советского уголовного права к государственной и частной собственности: «Ты, Миша, сам посуди: украл ты государственный механизм от молотилки, то есть - достояние республики. Это называется - позор! Укради ты не только механизм, а, скажем, всю молотилку у какого-нибудь кулака - контрреволюционера - совсем десятая статья. И я, может статься, во время обыска все рыло бы себе своротил об эту самую молотилку, а сделал бы вид, что не нашел. Потому что уравнение имущества социализм не возбраняет... ».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


О приведении норм российского финансового законодательства в соответствие с международно-правовыми нормами
Интеллектуальная собственность - правовое обеспечение
Акты судебного толкования как особая разновидность юридических актов
К вопросу о формировании правоохранительной государственной службы Российской Федерации
Художественная литература как средство формирования правосознания и источник знаний о специфике правосознания определенной эпохи
Вернуться к списку публикаций