2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Дочь убитого Горлова рассказывает, что отец был милосердным человеком, «приютил» будущего убийцу. Суд, однако, эти факты совершенно не интересуют. Заставляя вспомнить рассмотренные выше особенности советского представления об основаниях для подозрений и обвинений, председатель отвечает дочери убитого:

- Откуда у безработного могло оказаться, что у него воры забрали около пяти фунтов золота? И говорит далее: «Следствие вскрыло большие преступления вашего отца (какие - не упоминается), и, если бы он не был в могиле, он также был бы на скамье подсудимых».

Характерно, что во многих литературных произведениях мотив смягчения наказания преступнику ввиду его происхождения или других социальных факторов, встречается не сам по себе, а соседствует с эпизодами, иллюстрирующими непримиримую борьбу (в частности, уголовно-правовыми средствами) с настоящим классовым врагом, - в точном соответствии с разъяснениями, который давал на этот счет, к примеру, Ф. Шумятский в популярной брошюре «Почему и за что карает советская власть»: «Пролетариат в период своей диктатуры борется со всем тем, что стоит на его пути, что мешает ему строить новое, социалистическое общество. Но, оставаясь суровым по отношению к своим классовым врагам, продолжая беспощадную борьбу со всеми выступлениями, подрывающими мощь рабочего класса, пролетариат, в лице своей власти, милостив к трудящимся, которые в силу тех или иных обстоятельств сошли с правильного пути».

В уже знакомой нам драме Е. Пиляя «Че-Ка» (где брат отправляет на расстрел своего брата-контрреволюционера), те же «судьи» принимают решение не наказывать крестьянина, участвовавшего, между прочим, в бандитском выступлении против советской власти: «... Ввиду крайней несознательности и раскаяния - наказанию не подвергать...» - гласит их решение.

Тот же сельский сход, что ходатайствовал о приговоре контрреволюционеров Белого и Кабаева к высшей мере наказания, и высылке их семей в повести «Конец Кабаевщины», не настаивает на наказании председателя сельсовета Митрича, который, хотя и принимал весьма активное участие в деятельности «контрреволюционной организации», может и должен быть оправдан в соответствии с советской доктриной. Его происхождение и «неразвитость» служат ему лучшим оправданием: «Нужно было бы и Митрича под суд, - говорит выступающий на сходе председатель Райисполкома, - но он неграмотный, и мы не помогали ему в работе, и потому наша общая вина...».

Характерно, что сами Белов и Кабаев хорошо осведомлены о подобных настроениях власти, и, планируя еще в начале действия свою преступную деятельность, рассчитывают «сыграть» на лояльности власти к близкому ей по духу преступнику. Готовя убийство одного из мешавших им крестьян, контрреволюционеры решают подговорить кого-нибудь из бедняков: «советская власть бедняку все прощает».

Вообще, эта установка порождала большое количество спекуляций, что также, вольно или невольно, фиксировала литература, оказывая весьма негативное влияние на формирующееся правосознание. Сами преступники в литературе неоднократно ссылаются в свое оправдание на описанные выше «смягчающие обстоятельства», «обучая» тому же и читателя. В рассказе «Угрызаемый хвост», опубликованном в сборнике «Растраты и растратчики», целиком посвященном борьбе с данным явлением, рассказывается о том, как в МУУР стоит очередь явившихся с повинной растратчиков. Каждый из них заранее ищет для себя возможные оправдания - вот, к примеру, слова одного из героев:

- А если я темный? А неразвитой? А наследственные установки? А? А первая судимость? А алкоголик?

Герой агитпьесы А. Бушмарина «Политсуд над самогонщиками» Резинкин, которого обвиняют в изготовлении и продаже самогона, подробно объясняет в свое оправдание, что это служба в царской армии довела до такого состояния, заставляя беспробудно пить, чтобы забыться, и варить самогон, чтобы было, что пить. В результате, несмотря на то, что он совершил весьма серьезное по тем временам преступление - самогоноварение, и, к тому же, регулярно избивая жену, довел ее до «серьезной женской болезни и бездетности», Резинкина приговаривают к двум годам лишения свободы условно, поясняя при этом, что он не так уж и виноват, поскольку это все «царская армия подействовала на него разлагающе».

Подобная политика приводила, в частности, к такому характерному для советской системы не только в первые годы, но и в дальнейшем, распределению понятий, как «наши уголовники» и «не наши политические», что отразилось в специфике советской пенитенциарной системы на протяжении многих лет ее существования. Не останавливаясь здесь подробно на этом вопросе, который сам по себе мог бы стать темой отдельного исследования, обратим внимание лишь на одно литературно-публицистическое произведение - книгу С. Бройде «В советской тюрьме». Книга эта, написанная бывшим эсером, была, тем не менее, опубликована и активно пропагандировалась, поскольку сам Бройде был ярким примером того, как, в точном соответствии с целями и принципами советской уголовной политики, наказание «исправляет» преступника. «…Тюрьма пробудила в Бройде новые настроения, - сказано в предисловии, - и он вышел из тюрьмы не противником революции, а ее сторонником, человеком, стремящимся слиться с народом в его революционных и творческих стремлениях, стать в ряды работников и творцов новой жизни». «Перевоспитавшийся» Бройде, описывая тюремную жизнь, весьма лоялен к «уголовникам», даже симпатизирует им. Он пишет о том, что они «вносили в тюремную обстановку оживление - их не покидала надежда на скорое освобождение; они знали всю «несложность» своих, рожденных эпохой, преступлений»; о том, что политическим следовало бы поучиться у них «настоящему товарищескому отношению друг к другу».

«Как часто белые, - пишет далее Бройде, - спесиво являвшиеся в тюрьму в надежде на триумфальную встречу (спасители, пострадавшие за идею), именно за решетками ожидавшие встретить врагов республики, конфузливо сокращались, найдя в тюрьме крепких патриотов, оставшихся, как ни странно это было для них, таковыми даже в тисках советской власти». Бройде доводит до сознания читателя очень важную для советской уголовной политики мысль о том, что «милосердие» советской власти по отношению к преступникам-пролетариям, мягкость наказания, к которому приговаривает их суд, объясняется, в частности, тем, что этих преступников можно исправить, перевоспитать, превратить в полезных членов общества.

Однако, все эти «гуманные» идеи, связанные с проблемой наказания, никак не распространялись на классовых врагов. Именно об этом говорил Н.В. Крыленко, выступая на 5-м Всероссийском съезде деятелей советской юстиции. Он подчеркивал, что, стремясь «к исправлению преступника-пролетария», пролетарское государство, при этом, «ограждает себя от преступника, чуждого ему по духу, не задаваясь целью его исправления». Эту же мысль проводил и Л.М. Саврасов, и М.Ю. Козловский, считавший, что далеко не все преступники поддаются исправлению, и в отношении определенной категории лиц следует действовать «решительными хирургическими мерами, мерами террора и изоляции».

Эти слова были написаны М.Ю. Козловским в 1918-м году, и тот факт, что проблему карательной политики он тесно связывает с идеей террора, следует воспринимать как вполне естественный. Опыт, однако, показал, что спустя и десять, и двадцать, и тридцать лет, «момент террора» оказывал существенное влияние и на проблему уголовного наказания как такового, и на ее восприятие общественным сознанием. Идея «превентивного устрашения» направляла уголовную политику в значительно большей степени, нежели идеи исправления, и даже «охраны общежития». Н.В. Крыленко также считал, что такие меры, как длительная изоляция («изъятие по возможности на наиболее длительный срок лиц, доказавших свою непригодность для общества») и расстрел, должны занять достойное место в системе мер социальной защиты. О расстреле, он, в частности, говорил, что эта мера «подлежит применению ко всем лицам, в отношение которых можно предполагать, что никакие иные меры нецелесообразны и что вообще эти лица представляют собой абсолютно негодный отброс». Сюда же Крыленко предлагал отнести и «ту категорию случаев, когда правительственная власть бывает вынуждена действовать специально с целью устрашения» - в отношении «политических классовых врагов или систематических дезорганизаторов общежития (бандиты, фальшивомонетчики, и т.д.)».

Идея мести как одного из мотивов наказания, от которой настойчиво открещивались некоторые теоретики, на самом деле, продолжала также активно присутствовать в уголовной и пенитенциарной политике. Даже не раз критиковавший «пропорциональный подход» Н.В. Крыленко, сам, выступая на процессе по делу бывшего надзирателя царских тюрем Бондаря, сказал ничто иное как: «9 лет служил Бондарь в тюрьме. За 9 лет дайте этому церберу - 9 лет тюремного заключения» (что суд и сделал). Да и А.А. Пионтковский писал, что в пролетарском праве пропорциональная система сохраняется, но в «честном» виде: «мы честно преследуем классовые цели расплаты».

Иными словами, такие понятия из терминологии уголовного права времен гражданской войны, как «месть», «террор», «расплата», «расправа с классовым врагом» нашли отражение в советском законодательстве и уголовно-правовой теории эпохи НЭПа, и оказали существенное влияние на дальнейшую теорию и практику, равно как и на общественное сознание. Над последним продолжала трудиться художественная литература. Выше мы уже приводили немало примеров, иллюстрирующих принципы советской уголовно-правовой политики в отношении «врагов». Вернемся лишь к одному из героев поэмы «Красная греза» - следователю Анаско, освободившему из-под ареста (ввиду сугубо личных причин) ту самую барышню, которую привлекли за «буржуазный покрой» и «белоснежные ручки». За это самого Анаско обвинили в контрреволюции и вынесли такое решение:

Приговор: «Спустя

Сорока восьми часов

(Срок вам на кассацью)

Вас должны мы расстрелять

Всем для иллюстрацьи

Как карает страшно суд

Революционный —

За измену делу, власти

И за беззаконния!»...

Дальнейшая история применения смертной казни (которая, несмотря на пророчества и чаяния первых теоретиков советского уголовного права, не только не была окончательно отменена в Советском Союзе, но и предусматривалась значительным количеством статей всех последующих уголовных кодексов, и широко применялась во внесудебном порядке) и такого вида наказания, как лишение свободы, ставшего, опять же, вопреки прогнозам, доминирующим в советской практике (причем, речь идет о непропорциональных, весьма длительных сроках заключения, в условиях, которые полностью развеивали иллюзии об отказе от начал «мучительства» в уголовном наказании) - все это говорит о том, что идеи и принципы уголовной репрессии времен красного террора и гражданской войны оказались крайне живучими. Количество регулярно изобличаемых «врагов» отнюдь не уменьшалось, и, соответственно, по-прежнему «целесообразными» оставались «хирургические меры террора и изоляции».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


Место и роль понятий «внутригосударственная правовая система» и «международная правовая система» в категориальном аппарате общей теории государства и права
Акты толкования Верховного Суда РФ и судов общей юрисдикции
К вопросу о выработке научного определения финансовых расследований
Общеправовое понятие тайны
Идеология правового экстремизма как отражение кризиса государственности
Вернуться к списку публикаций