2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Здесь нельзя не вспомнить и об отношении уголовного законодательства первого советского десятилетия к принципу давности, а также вопросу об обратной силе уголовного закона. Основы уголовного законодательства 1924 года в примечании к ст.3 говорили о лицах, в отношении которых должна считаться уже истекшей всякая давность, о лицах, привлеченных к уголовной ответственности за активные действия и активную борьбу против рабочего класса и революционного движения при царском строе или при контрреволюционных правительствах эпохи гражданской войны. Законодатель в этом случае отказывался от обязательного применения принципа давности и предоставлял суду решать данный вопрос, не устанавливая даже обязательной замены расстрела другой мерой социальной защиты. Н. Крыленко, комментируя эту статью, совершенно справедливо замечает, что в основе этого примечания «лежит лишь чувство мести, желание отомстить наиболее ненавистным противникам и врагам революции, которые больше чем кто-либо мешали развитию революции и ее успеху».

Аналогичным образом решается вопрос об обратной силе уголовного закона в УК 1922 года - он распространял свое действие на все преступления, не рассмотренные судом до его издания, независимо от того, смягчали его нормы ответственность или усиливали ее или же вводили новые составы. Рассматривая вопрос о причинах наличия подобной нормы в первом советском уголовном кодексе, Г.В. Швеков пишет: «Причины эти, на наш взгляд, коренятся не в характере самих основ советского уголовного законодательства, которое с самых первых дней Октября и до настоящего времени отличается последовательным гуманизмом и подлинным демократизмом. Отступление, о котором идет речь, было вызвано особыми условиями, в которых тогда Советская власть вела борьбу за свое существование: многочисленные внутренние и внешние враги...; экономическая разруха, массовый саботаж чиновников», и т.д. Излишне добавлять, что разного рода «особыми условиями» оправдывалось и оправдывается закрепление в законе и применение на практике подобных, противоречащих принципам цивилизованного уголовного права, положений начиная буквально с первых дней существования советского государства и вплоть до сегодняшнего дня.

М.М. Исаев отмечал, что эта норма противоречит принципу законности в ее буржуазном понимании (принципу «nullum crimen»), но настаивает на том, что «вопрос о придании закону (более строгому) обратной силы должен решаться лишь с точки зрения революционного правопорядка». Действительно, и то, и другое положения существенно противоречат принципам гуманности и законности, однако ни тот, ни другой, как мы уже видели, не являлись руководящими для советского уголовного права. А вот с точки зрения революционной целесообразности, классовой мести, «борьбы» с врагами - как прошлыми, так и будущими, и теории «социальной опасности», связывающей возможность привлечения к уголовной ответственности не только с совершением конкретного деяния, но и с «прошлым» Субъекта, - наличие в уголовном законодательстве данных норм абсолютно логично.

Об этом пишет и Л. Шейнин - следователь и литератор, приложивший немало усилий, чтобы своим литературным трудом «разъяснять» читателю особенности и установки советского уголовного права и процесса, с которыми был знаком не понаслышке. В рассказе «Карьера Кирилла Лавриненко» Шейнин пишет о том, как ему довелось расследовать дело провокатора, провалившего восстание на Балтийском флоте. Негативное отношение к этому преступнику должно формироваться у читателя практически с первых строк. Говоря о своей первой встрече с подследственным, Шейнин описывает его как человека «с тем чрезмерно благообразным выражением лица, которое нередко свойственно ханжам, подхалимам и скопидомам». Лавриненко был «изобличен документами, приказом царя, производством в штабс-капитаны «за особые заслуги» и собственным завещанием». «Вина» Лавриненко совершенно очевидна для следователя и должна быть столь же очевидна для читателя - он, во времена первой русской революции, «сорвал» восстание на крейсере «Память Азова». Вопрос о том, что Лавриненко поступал в точном соответствии с действовавшими в то время законами, и, предотвратив восстание, совершил не только правомерное, но и заслуживающее одобрения (с точки зрения тех же законов) действие, - разумеется, даже не поднимается.

Заметим, однако, что мы абсолютно не пытаемся «оправдать» бывшего «провокатора». Наверное, матросы, которых он в свое время предал, имели полное основание расправиться с ним, когда власть и сила оказалась на их стороне, и появилась легальная возможность отомстить (Шейнин, кстати, пишет о том, что в 1917 году Лавриненко едва избежал суда толпы). Однако, действие рассказа Шейнина происходит не в 18-м, а в 1928-м году, когда, казалось бы, необходимость и, главное, правомерность расправы за преступление, совершенное более 20-ти лет назад, вовсе не очевидна и даже едва ли целесообразна. С нашей точки зрения, именно в этом смысле следует понимать и слова Маркса о том, что «когда успешно совершают революцию, можно повесить своих противников, но нельзя произносить над ними судебный приговор...». Впрочем, эта известная цитата по-разному трактовалась советскими историками и правоведами...

В массовом сознании, между тем, идея преступности и уголовной наказуемости «прошлой» деятельности пустила глубокие корни. В рассказе И. Гольдберга «Тысяча и одна ночь» рассказывается о суде над бывшим «провокатором», который в момент совершения этого «преступления» был, впрочем, «совсем мальчишкой». Когда суд удаляется в совещательную комнату, публика в зале оживленно обсуждает возможное наказание:

- Неукоснительно расстрел. Высшая мера социальной защиты...

- Не поверю, не поверю, - весело спорила баба. - Мужичонко в те поры, может, еще и в мыслях-mo не был, рассуждения, у него правильного не было... Значит, и преступленья у него не полная. Никак ему расстрела не должно быть... С «бабой» спорят более просвещенные граждане - несознательная, мол, - «провокатор он хуже убийцы».

Нельзя не заметить, что «баба» в этом отрывке рассуждает, используя, сама того не сознавая, терминологию (пусть и несколько упрощенную) и систему понятий самого что ни на есть «буржуазного» уголовного права. Она говорит, по сути, о вменяемости, о необходимости смягчения ответственности в зависимости от характера и степени вины субъекта преступления.

По-видимому, прав был Н.Н. Полянский, когда говорил о том, что «понятие виновности, как условие ответственности, неотъемлемо принадлежит современному правосознанию, из которого его не вытравят никакие научные доктрины и построения», что «практическое сознание народа не откажется от представления, что есть виновные и невиновные». С Полянским, однако, спорили, и, цитируя приведенные выше слова с характерным добавлением «якобы», настаивали на том, что подобные неверные с точки зрения советского уголовного права установки возможно и необходимо из общественного сознания «вытравлять».

Отношение к проблеме «вины», «виновной ответственности», действительно, стало одним из краеугольных камней советской уголовно-­правовой доктрины на первом этапе ее развития. И, опять же, лишь конъюнктурой момента и нежеланием признавать истинную сущность советского уголовного законодательства первых лет можно объяснить высказывания, к примеру, Г.В. Швекова о том, что «с самых первых своих шагов советское государство строит свою политику на основе неуклонного соблюдения принципа ответственности только за виновное совершение преступных действий или же за виновное преступное бездействие», а непоследовательность «Руководящих начал» по вопросу о вине следует оценивать «не как принципиально отрицательное отношение к вине, а лишь как использование неточных и несовершенных формулировок».

Первые советские кодифицированные акты, действительно, были не вполне последовательны в решении вопроса о вине и ее значении для решения вопроса об ответственности и наказуемости (хотя бы потому, что в этих документах речь заходит речь об «умысле» и «неосторожности»). Однако, абсолютно последовательна в этом отношении теория советского уголовного права, отвергавшая в изучаемый период понятие вины как «не научное» и «прямым путем ведущее к противоречиям индетерминизма».

Подчеркивая «разрыв» пролетарской диктатуры с «формальной демократией» А.А. Пионтковский настаивал на том, что умысел и неосторожность, как и другие «основные институты буржуазного права - вина, противоправность, покушение, соучастие и т.д.» подвергаются процессу «дефетишизации» в системе советского уголовного права и превращаются «из критериев измерения степени виновности в признаки социальной опасности лица и действия».

Действительно, отказ от понятия «вины», закрепленный в УК 1926-го года уже и на текстуальном уровне, приводил к существенному изменению уголовно-правового значения таких институтов, как неоконченное преступление, соучастие, вменяемость. Нигилистическое отношение к этим институтам уголовного права, о котором пишет, в частности, О.Ф. Шишов, было, разумеется, обусловлено концептуально - отказ от формально-правового ограничения репрессии сводил на нет и значение подобных «институтов- посредников» между категориями «преступление» и «наказание» («меры социальной защиты»), поскольку эти институты приобретали новое значение - «критериев социальной опасности и защиты». «В условиях расширения границ репрессивной сферы уголовная ответственность приобретает черты объективного вменения, - пишет Т.Г. Понятовская. - Институты, которые на основе классической уголовно-политической концепции служили индивидуализации ответственности, в советском уголовном праве стали фактически служить противоположному - усилению роли конъюнктурных факторов, субъективных оценок в применении уголовного закона».

Со всей очевидностью доказывает справедливость такой оценки не только рассмотренное выше отношение советского уголовного права к вопросу об обратной силе уголовного закона, принципу давности, но и, к примеру, закрепленное постановлением ВЦИК от 10 июля 1923 года изменение статьи 12-й УК 1922, позволившее применять меры социальной защиты в отношении лиц, привлеченных и признанных судом социально-опасными, но не совершивших ни оконченного преступления, ни даже покушения, а прерванных в своей деятельности на стадии приготовления, и закрепленная в УК 1926-го года одинаковая наказуемость и покушения, и приготовления как оконченного преступления, а также аналогичное решение вопроса об ответственности соучастников, и высказывания советских теоретиков относительно того, что «и вопрос о вменяемости, с точки зрения практической постановки дела борьбы, никакого значения не имеет».

На практике же такое нигилистическое отношение к понятию виновной ответственности приводило к тому не просто к так называемому «объективному вменению», но и к еще более извращенным формам решениям вопроса о «виновности». Литература подобную практику отражала и способствовала фиксации в общественном сознании представлений о ее допустимости и целесообразности. Например, в одном из рассказов Л. Гумилевского рассказывается о «суде» над инженером Свентицким, которого обвиняют в том, что он «умышленно задержал воинский поезд», оказав, таким образом, пособничество контрреволюционерам. Вопрос о «вине» Свентицкого в совершении этого преступления разрешается весьма своеобразно: инженеру просто предлагают начать деятельно сотрудничать с советской властью, и, в качестве первого задания, - «приготовить взрыв мостов» (чтобы предотвратить нападение контрреволюционеров). Согласие должно было автоматически означать невиновность подсудимого в совершении преступления, за которое он предстал перед судом, отказ - виновность.

Это, разумеется, крайний случай, который можно, по-видимому, также объяснить «особыми условиями», «особой сложностью момента» и т.п., однако, негативное влияние описанного выше отношения к проблеме вины как на дальнейшее развитие уголовного права, так и на общественное правосознание, оценку преступления и преступника, представляется очевидным.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


Запрет дискриминации в трудовых отношениях
Трансформация норм национального права в контексте интеграции межгосударственных отношений
К вопросу о выработке научного определения финансовых расследований
Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе
Закон о свободе совести и религиозных объединениях и старообрядчество
Вернуться к списку публикаций