2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


В литературе можно встретить немало примеров выражения описанного подхода, когда «факт совершения преступления» становится в лучшем случае «поводом» для принятия мер воздействия, автор же сосредоточен на том, чтобы показать читателю социальную опасность или «непригодность» личности по целому ряду параметров.

Так, в агитпьесе Н. Божинской «Суд над делегаткой-работницей» гражданка Зубарева обвиняется в том, что истязала детей (ее соседка по квартире сообщила об этом в юридическую консультацию, и дети были отобраны). На суде, однако, обсуждается отнюдь не вопрос о том, имели или нет место факты истязания. Показания свидетелей и вопросы обвинения построены таким образом, чтобы продемонстрировать именно характер личности обвиняемой, ее «опасность», «непригодность» для общежития. Одна из свидетельниц рассказывает, что Зубарева «живет не так, как должна жить сознательная работница, да еще делегатка. Церковные праздники, в особенности Пасху, торжественно отмечает, а, например, Первого мая стирку затеяла». В ходе процесса выясняется также, что Зубарева - антисемитка, плохо работала (как показали ее сослуживцы), воровала с фабрики соду. Узнав о том, что подсудимая - член лавочной комиссии, обвинитель неожиданно спрашивает: «Скажите, обвиняемая, какие вами выявлены недостатки в работе кооперации?» (На тот же вопрос бойко отвечает свидетельница обвинения). Далее выясняется, что Зубарева, ко всему прочему, «даже производственные совещания никогда не посещала», и еще ей было записано «два замечания в книгу взысканий» за брак в работе. В своей заключительной речи обвинитель практически не вспоминает о том преступлении, в котором обвинялась изначально Зубарева, а говорит о том, что она «позорно проявила себя в кампании по обороне страны, водит дружбу с нэпманами, заражена антисемитизмом», и т.п. Вывод состоит в том, что Зубарева - «определенно антиобщественный человек», «антиобщественный элемент, случайно затесавшийся в делегатки».

В связи с вышеизложенным достаточно странно выглядят утверждения историков советского права, писавших, например, что в соответствии с первым УК лицо могло быть привлечено к уголовной ответственности «лишь тогда, когда оно виновно совершило общественно опасное деяние. Поэтому ни образ мыслей, ни прошлое субъекта, ни какие-либо иные обстоятельства не могут явиться основанием для привлечения к уголовной ответственности», или возмущенно критиковавших как уголовную систему США за «перенос центра тяжести с оценки деяния на личность», так и немецких криминалистов за высказывания вроде: «то, что человек делает, это только отпечаток того, что он из себя представляет; не действие человека, а его существо вызывают необходимость социальной реакции».

На самом деле, аналогичные принципы составили одну из основ советского уголовного права в момент его создания, и значительно повлияли на дальнейшее его развитие. В частности, многие советские теоретики настойчиво проводили мысль о том, что акцент должен переноситься с деяния на деятеля, с конкретного общественно-опасного деяния на личность: «...в соответствии с основами социалистической мысли в уголовном праве должно быть бесспорным, что оценка опасности деяния зависит не от характера, вида или рода преступного деяния, а от характера субъекта преступления, преступника», - писал М.А. Чельцов-Бебутов; «основным критерием, с которым должен подходить суд при разрешении каждого конкретного казуса, является учет степени и характера опасности преступника», - утверждал Н.В. Крыленко.

В чем значение рассмотренных выше представлений о сущности преступления и преступника с точки зрения их влияния на общественное правосознание?

Эти идеи демонстрируют со всей очевидностью преемственность уголовного права периода «социалистической законности» по отношению к предшествующей эпохе красного террора и военного коммунизма. С точки зрения «революционной целесообразности», действительно, совершенно не логично заранее фиксировать в кодексе конечный список преступных деяний; такое положение полностью соответствует и идее террора как превентивного устрашения, поскольку заставляет не только классовых врагов, но и всех прочих граждан жить в постоянном страхе быть привлеченным к уголовной ответственности, так как никаких гарантий от произвола государства в этой сфере попросту не существует.

Если вспомнить разъяснения М. Лациса относительно специфики чрезвычайной комиссии, где он писал, что «она только устанавливает вредность или безвредность данного лица и степень этой вредности для советской власти и сообразно этому или уничтожает, или изолирует от общества, обезвреживая его этим и предупреждая возможное повторение активных действий против Советской власти», и подчеркивал, что «здравый смысл подсказывает обезопасить себя от ударов ножа в спину», а это «невозможно осуществить, если в каждом случае искать вещественных доказательств», и потому - «достаточно, если данное лицо принадлежит к контр-революционному классу и занимало в прошлом правительственные посты и проявляло себя деятельным человеком по укреплению устоев старого мира, чтобы его изолировать от общества: лишняя предосторожность никогда не помешает», становится совершенно очевидным, что методы и принципы чрезвычайной репрессии заняли достойное место в советском уголовном праве, и уголовный кодекс, действительно, в соответствии с пожеланиями Ленина, «не устранил террора», о чем недвусмысленно заявил Б. Бенедиктов.

Идея «опасного состояния», «опасной личности» значительно больше соответствовала принятым установкам, нежели какая бы то ни было абстрактная противоправность того или иного деяния. Кроме того, ее легко было пропагандировать. «Враг» - это определенный тип, который представляет угрозу для советского строя и должен быть обезврежен вне зависимости от того, совершил ли он конкретное предусмотренное законом преступное деяние; требуется лишь создать соответствующую типологию, описать «симптомы», как писал Е. Пашуканис.

Мы уже говорили о некоторых «критериях» отличия преступника от не- преступника, которые пропагандировала советская литература. Преступник - это совсем не обязательно тот, кто совершил конкретное запрещенное законом деяние, это может быть человек, который «не работает, а между тем шляется по пивным», поедает гусей неизвестного происхождения, его видно «по рукам» и по «штанам», и потому нет никакой необходимости дожидаться, пока он совершит конкретное преступление и, тем более, пытаться это преступление доказать. Одного из героев повести «Красная мельница» подозревают и обвиняют в воровстве с завода лишь на том основании, что он «живет в одной квартире с буржуями Богачевыми» - речь идет о зафиксированной в законодательстве и признанной теоретиками «связи со средой» как достаточном основании для привлечения к ответственности. Героиню поэмы И. Корчинского «Красная греза» также «привлекают» на весьма странных, с точки зрения нормального уголовного права, основаниях:

Обвиняют и за то лишь,

Что была отчасти

Буржуазного покроя,

Что имела ручки

Белоснежные и боле...

А к тому и внучкой

Приходилась богатею

И тирану деду...

«За то лишь» - автор произносит, разумеется, иронически, ему подобные основания кажутся более чем достаточными для привлечения к ответственности.

Литература продолжала отвлекать внимание читателя от проблемы «законности» (в традиционном смысле слова), в частности, проблемы законности привлечения к уголовной ответственности, сосредоточиваясь, как и теория уголовного права, на деятеле, на образе «врага», описывая различные «типы преступников с указание масштаба их опасности» (их описание, в соответствии с пророчеством одного из советских теоретиков должно было с будущем заменить собой всю Особенную часть), что полностью соответствовало пониманию уголовного права как орудия борьбы, систематизированных форм и методов насилия, легализованной возможности отмщения классовому противнику.

Весьма показателен с этой точки зрения сборник литературных фельетонов Л. Крайнего «Лицо врага». Назначение и характер этого издания лучше всего выражено в предисловии: «К бдительности, непримиримой ненависти, разоблачению врага и беспощадной с ним расправе зовут фельетоны Льва Крайнего, и этим ценна его книжка».

Книга призвана показать, что, несмотря на кажущуюся стабилизацию обстановки, повсюду скрываются замаскированные враги, которые, хотя и не совершают в настоящее время каких-либо конкретных преступных деяний, но являются крайне социально-опасными либо по своей прошлой деятельности, либо по классовому происхождению и партийной принадлежности, либо по другим параметрам. Сборник состоит из отдельных зарисовок, каждая из которых представляет читателю определенный тип преступника, с которым надлежит вести борьбу советскому обществу. Это - «шпион», «провокатор», «меньшевик-вредитель», «погромщик», «бывший атаман», и т.п.

В зарисовке «Шпион» речь идет отнюдь не о «шпионаже» в уголовно-правовом смысле, а об адвокате из «бывших». Опасен он тем, что «пел дифирамбы советской власти», и при этом «защищал контрреволюционеров, вредителей, шпионов». «Провокатор» - это бывший «представитель имущих классов», который затесался в ряды коммунистической партии, а потом попался на «вредительстве». Подсудимый сознается в этом преступлении, однако прокурору этого не достаточно, нужно показать, что дело не в конкретном преступлении, а в социальной опасности преступника, и обвинитель «положил конец виляниям и недомолвкам: так скажите прямо, подсудимый, - потребовал прокурор. Признаете ли вы, что вы, в отличие от остальных вредителей, ваших коллег по процессу, еще кроме того, лазутчик классового врага в коммунистической партии и провокатор...». И то, и другое, подсудимый, конечно, признает, и читатель понимает, что перед ним - настоящий враг. Решение суда комментирует автор: «Таких как он обычно расстреливают. Но суд в отношении его ограничился длительным лишением свободы. Потому что он предстал перед судом столь же ничтожным, сколь и омерзительным. Потому что он был опустошен, выпотрошен и беззуб. Потому что он, как уличенный в пакости пес, ползал перед судом на брюхе и выл о пощаде. Потому что в мразь не стреляют...».

Практически всех остальных героев зарисовок Л. Крайнего судят за «бывшие дела», совершенные либо вообще до революции, либо задолго до вступления в силу уголовного кодекса. Для оправдания подобного подхода, и разъяснения его правомерности читателю, автор не жалеет красок для описания прошлых «зверств» подсудимых, подкрепляя, таким образом, теорию «права- отмщения». Один из таких героев - атаман Железняк. Бывший атаман стал членом райисполкома с соответствующим мандатом, который не позволяет арестовать его без санкции исполкома. Автор подчеркивает в связи с этим, еще раз убеждая читателя в том, что законность должна уступать место целесообразности, особенно в деле борьбы с преступностью: «Бывают, как видите, такие члены райисполкома, которых крайне необходимо арестовывать без соблюдения правил, точно зафиксированных в их мандатах».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


Интеллектуальная собственность - правовое обеспечение
Институт суррогатного материнства как способ реализации репродуктивной функции человека
О совершенствовании института опеки и попечительства
О предмете трудового законодательства субъектов Российской Федерации
Запрет дискриминации в трудовых отношениях
Вернуться к списку публикаций