2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Преступление и наказание в контексте советского правопонимания.

В уголовно-правовой сфере советским теоретикам и практикам, действительно, удалось создать нечто новое, принципиально отличное от «буржуазного» уголовного права. Н.А. Скрыпник был абсолютно прав, когда утверждал, что новое уголовное право - это «не модификация уголовного права вообще, не новое выражение, а существенно и во всем от старого права отличающееся, ему противопоставленное и его исключающее». Тот факт, что уголовное право рождалось как «опыт борьбы», в процессе «революционного правотворчества масс», не мог не повлиять на характер и сущность его основных понятий. Стремление к «отмщению», «расплате», непрерывный поиск врага, подмена законности целесообразностью, «поэтика террора» и тому подобные идеи нашли свое выражение в последующем законодательном закреплении многих понятий и принципов, и оказали непосредственное влияние на восприятие основных институтов уголовного права общественным сознанием.

С нашей точки зрения, сформированные в первые советские годы (в том числе и с помощью художественной литературы) представления о причинах преступности, о сущности «преступления» и критериях определения «преступника», о целях и особенностях «наказания» и специфике уголовной ответственности, а также о таких немаловажных принципах, как возможность привлечения к уголовной ответственности и назначения наказания при отсутствии в действиях лица состава конкретного преступления, применение уголовного закона по аналогии, распространение ныне действующего закона на деяния, совершенные до его вступления в силу (вопрос об обратной силе), проблема виновной ответственности и категории вменяемости и т.д. и т.п., - продолжали во многом определять восприятие отдельными индивидами и обществом в целом уголовного права и уголовной политики на протяжении всей советской и постсоветской истории.

Например, солидарность с положением о том, при сомнении в виновности, при отсутствии достоверно доказанной вины человек не должен подвергаться наказанию, высказывают лишь чуть более половины опрошенных (57%), 51,5% одобрительно относятся к массовому обыску с целью выявления «вора», демонстрируя «пренебрежение достоинством личности честных людей во имя изобличения преступника», более 30% не знают о том, что душевнобольному за убийство не будет назначено наказание в виде лишения свободы; массовое сознание расценивает репрессивную сторону права как более существенную, чем гарантийную; уровень карательных притязаний населения достаточно высок (более 50% видят в усилении уголовной репрессии максимально надежное средство борьбы с преступностью) и т.п. Подобное положение заставляет задуматься об истоках подобных представлений и установок.

Совершенно очевидно при этом, что основные уголовно-правовые понятия суть ничто иное как конкретизация в уголовно-политической концепции решения вопроса об отношениях личности и государства, общих гарантиях правовой защищенности, пределах вмешательства государства в жизнь граждан; «понятия преступления и наказания являются правовыми формами выражения идеи о границах репрессивной функции государства».

В советской уголовно-правовой системе юридическому оформлению расширения сферы репрессивной деятельности государства диктатуры пролетариата способствовали отказ от формального определения понятия преступления и замена его материальным; замена понятия и целей наказания понятием и целями мер социальной защиты, непропорциональная наказуемость преступления, объективизация оснований уголовной ответственности, сведение принципа индивидуализации уголовной ответственности к ее целесообразной «дифференциации».

Понятие преступления, сформулированное сходным образом в Руководящих началах 1919 года, УК РСФСР 1922 года, Основных началах 1924 года и УК РСФСР 1926 года, а также трактовки этого понятия в юридической литературе изучаемого периода (выдвигающие на первый план не формальную противоправность деяния, а материальный признак «общественной опасности»), позволяли расширить сферу уголовно-правового принуждения; размывали грань между преступлением и проступком, непреступным поведением или состоянием; служили устранению ограничений в употреблении карательной власти советским государством.

Устранению подобных ограничений служил и открыто декларируемый отказ советского законодателя и уголовно-правовой теории от «священного» для буржуазного уголовного права принципа «nullum crimen sine lege». Недаром, даже вопрос о необходимости Особенной части Кодекса вызвал немало споров, а Н.В. Крыленко писал по этому поводу, что «политически неосторожным, нецелесообразным и прямо глупым явилось бы со стороны господствующего класса связать себе руки торжественным обещанием преследовать только за те действия, которые он заранее предусмотрел в законе».

Осуждая буржуазные кодексы, где «индивидуализм торжествует над интересами коллектива», поскольку «государство (в лице суда) не вправе трогать совершителя», если его «вредоносные для целого» деяния не предусмотрены заранее законодателем, М.А. Чельцов-Бебутов воздает должное советскому законодательству: «Всякое опасное для правопорядка деяние преступно. Законодатель мог пропустить какое-нибудь из них; или при изменившихся условиях то, что раньше было безразличным, стало грозить опасностью. Но отдельный гражданин, пользующийся благами государственного общения, не может, совершая такое деяние, ссылаться в свое оправдание на то, что закон не посулил за него заранее наказания. Каждый должен прежде всего думать об интересах коллектива и воздерживаться от вредных для него поступков. У нас особенная часть кодекса представляет лишь примерный перечень преступлений, и суд вправе дополнять его».

Ничего более совершенного с точки зрения политики «превентивного устрашения», пожалуй, придумать нельзя. Граждане должны быть более чем «законопослушны», более чем «лояльны», их повседневное существование должно протекать в атмосфере напряженности и трепета перед государством, поскольку никто и никогда не знает заранее, какое деяние покажется «общественно опасным» государству в лице его репрессивных органов.

Обойтись без Особенной части кодекса все же не удалось, однако власти создали дополнительную степень свободы и возможность произвола для репрессивных органов, введя в Общую часть понятие аналогии, отвергавшееся всеми теоретиками «буржуазного» уголовного права. «Идеологический» характер этой нормы никогда и не отрицался советскими теоретиками. М.А. Чельцов-Бебутов, к примеру, настаивал на том, что начало аналогии «вполне оправдывается социалистическим правосознанием», которое вовсе не склонно, в отличие от правосознания буржуазного, рассматривать уголовный кодекс как «хартию свободы отдельной личности»; надеялся, что статья 10-я (закреплявшая начало аналогии в УК 1922 года) станет «зерном, из которого разовьется будущий кодекс», и отмечал, что «аналогия преступления» - прекрасное орудие для «выполнения задачи воспитателя народа, присущей уголовному законодателю, особенно в переходную эпоху, в которой сталкиваются идеологии враждебных классов».

Начало аналогии противоречило, безусловно, идеи законности, однако с точки зрения «целесообразности» оно было абсолютно оправдано, поскольку, как отмечал Н.В. Крыленко, «нет никакого основания полагать, что представители бывших господствующих классов, ныне борющихся против господства пролетариата, не будут изыскивать таких форм для своей деятельности, которые, имея одну цель - нанесение ущерба новому общественному порядку, стремились бы одновременно избегнуть установленных карательных граней». Иными словами, отступление от начал законности по-прежнему объяснялось и оправдывалось «коварством врага».

Однако, и расплывчатых границ материального определения, и начала аналогии оказывалось недостаточно для полного государственного произвола. Нужен был еще более широкий критерий (в соответствии с ленинским заветом), который позволил бы изобличать даже самых замаскированных «врагов» и расправляться с ними на «законных» основаниях. Эта задача была решена путем привнесения в советское уголовное право в несколько видоизмененной форме так называемой «теории опасного состояния» - одного из основных постулатов социологической школы права. Уголовное законодательство Советской России допускало привлечение к уголовной ответственности и при отсутствии в действиях лица состава конкретного преступления, на основании «социальной опасности» лица, поскольку она выразилась в его «деятельности» (настоящей или прошлой), или даже «связи» с преступной средой. Понятие «опасного состояния» должно было заменить собой традиционное для уголовного права понятие «вины» (к которому мы еще вернемся), и предопределило судьбу таких институтов уголовного права, как давность, обратная сила, вменяемость, неоконченное преступление, соучастие и их значение для определения меры воздействия, а также - соответствующие процессуальные нормы и некоторые аспекты судебной деятельности.

«Господствующему до начала XX века в теории уголовного права абстрактно-юридическому понятию вины в «формальном» и «материальном» значениях, - писал В.А. Осипов, - мы противопоставили психо-социальное понятие опасного состояния личности, выявляющееся в социально-опасных поступках и жизненных привычках, оцениваемых только и исключительно с точек зрения психики данного индивида, его социальной пригодности и ассимилируемостй». Осипов выразил, конечно, один из наиболее радикальных подходов к теории опасного состояния, на самом деле, отношение к этому принципу было неоднозначным, и советские теоретики яростно спорили, пытаясь, с одной стороны, отречься от одной из основных идей «буржуазной» социологической школы, а с другой - использовать ее «изобретение» в соответствии со специфическими целями советского уголовного права. В оценку опасности преступника стремились ввести обязательное классовое начало, рассматривая личность преступника не как «изолированную личность, а как представителя определенного класса», как «лицо, в котором проявилось настроение и влияние определенного класса, направленного против пролетариата». Другие авторы подчеркивали, что в советском праве речь идет не об абстрактной опасности личности, а об «опасности для защищаемой господствующим классом системы общественных отношений», и т.п.

Так или иначе, советское законодательство, не называя впрямую понятия «опасного состояния», фактически обращалось именно к этой идее в целом ряде статей. «Наряду с совершением того или иного конкретного преступления, - пишет АЛ. Эстрин, - УК 1922 г. признает основанием для применения уголовной репрессии и самую принадлежность к числу «общественно-опасных элементов», выявившуюся в определенной деятельности, хотя и не заключающей в себе никакого конкретного состава преступления, но тем не менее характеризующей собою социальную, т.е. классовую опасность данного лица». Действительно, из ст. 5 УК прямо следует, что уголовный кодекс распространяет свое действие в том числе и на «общественно опасные элементы», в ст. 7 говорится, что «опасность лица обнаруживается совершением действий, вредных для общества, или деятельностью, свидетельствующей о серьезной угрозе общественному правопорядку», а в ст. 49 - о лицах, признанных «по своей преступной деятельности или по связи с преступной средой данной местности социально-опасными».

Подобные положения законодательства давали возможность теоретикам говорить о том, что «учение о социально-опасном состоянии личности преступника неминуемо вызывает необходимость применения к таким социально-опасным субъектам мер социальной защиты не только тогда, когда их социальная опасность начинает проявляться в конкретных опасных для общества поступках («преступлениях»), но и тогда, когда их образ жизни и жизненные привычки дают основания к здоровому подозрению, что социальная «непригодность» этих лиц, как «хроническая болезнь», всегда готова прорваться наружу в форме антисоциальной деятельности. Следовательно, «заключение таких субъектов в специальные места принудительных работ являлось бы мерой, конечно, весьма целесообразной».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


К вопросу о выработке научного определения финансовых расследований
Ограничение прав работодателя международно-правовыми актами о труде
К вопросу о формировании правоохранительной государственной службы Российской Федерации
Акты толкования права, издаваемые Высшим Арбитражным Судом и поднадзорными ему арбитражными судами
Россия возвращается к демократическим принципам судопроизводства
Вернуться к списку публикаций