2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


Впрочем, задача настоящего чекиста (на которого, как мы помним, должен стремиться походить каждый честный гражданин) – обращать внимание не только на очевидные преступления, но и на самые невинные, на первый взгляд, факторы, изобличающие, на самом деле, врага. Так поступают и герой известной детской песенки про «коричневую пуговку» Алешка, который вовремя доставляет «куда следует» найденную им на дороге пуговицу с «не русскими» буквами (а когда находят врага в «сшитых не по-русски» широких штанах, то «в глубине кармана» у него находят не только «патроны от нагана», но и «карту укрепления советской стороны»). Не меньшую проницательность демонстрирует и Верка Вольная, героиня одноименной поэмы М. Голодного, определяющая врага по рукам и походке:

Шел, как баба, он к автомобилю,

По рукам было видно - не наш,

Через год мы его пристрелили

За предательство и шпионаж.

В массовом правосознании формировались, благодаря подобным установкам власти и соответствующей литературной интерпретации, представления о том, что, раз преступника «видно по рукам» или по тому «гусю», которого он «закладывает за щеку», для привлечения его к ответственности не обязательно доказывать «вину» в совершении конкретного преступления; что не только укрывательство, но и «недоносительство» о готовящемся преступлении уголовно наказуемо, что «законопослушный» честный гражданин должен, в первую очередь, пристально следить за окружающими, стараясь выявить в их действиях «признаки» преступления или «опасности».

Однако, говоря о том, что «хороший коммунист в то же время есть и хороший чекист», Ленин имел в виду, как нам кажется, не только обязанность каждого «честного» коммуниста проявлять бдительность, разоблачать врага и своевременно информировать соответствующие органы. Было еще одно очень важное чувство, которое настойчиво пропагандировали и власти, и литература. Это, так сказать, «чувство долга», только в своеобразном преломлении. Забота о «благе государства» должна быть не просто превыше всего, она должна подавлять все личные чувства, товарищеские, и даже родственные привязанности. «Революция — не драма, - написал один советский поэт, - личности ей чужды».

Настоящий чекист презрительно относится к собственной жизни, не заботится о себе: так, Бонч-Бруевич пишет, что Дзержинский всегда ходил без охраны, и в ответ на предупреждение Бонч-Бруевича, ответил:

- Зачем? Убьют? Беда какая!.. Революция всегда сопровождается смертями... Это дело самое обыкновенное. Да и зачем так ценить себя?... Это смешно... Мы делаем дело нашей партии и больше ничего.

А в одном из интервью тот же Дзержинский говорил о том, что «мы не знаем ни брата, ни свата», и «к товарищам, уличенным в преступных деяниях относимся с сугубой суровостью».

Высшая доблесть чекиста, как она рисуется литературой, - быть беспощадным не только к себе, но и к своим близким, самостоятельно вынести смертный приговор вчерашнему товарищу, лично расстрелять жену, брата, отца. В повести В. Шевченко со «знаковым» названием «Владимирские якобинцы» бухт не задумываясь принимает решение о расстреле брата. Герой драмы Е. Пиляя «Че-Ка» Павел (который изображается как справедливый и милосердный чекист) сталкивается на допросе с братом - полковником, «агентом контрреволюции». Тот просит отпустить его ради детей, но Павел неумолим: «Ты делал зло - она не прощает». Коллега, чекист Афонин предлагает Павлу передать дело другому составу, но тот говорит: «Я буду судить». И, не колеблясь, приговаривает собственного брата к высшей мере наказания. Та же история происходит с судьей ревтрибунала Горбой в балладе М. Голодного:

Стол накрыт сукном судейским

Под углом.

Сам Горба сидит во френче

За столом.


«Сорок бочек арестантов!

Виноват...

Если я не ошибаюсь,

Вы - мой брат?


Вместе спали, вместе ели,

Вышли - врозь.

Перед смертью, значит,

Свидеться пришлось.

Воля партии - закон,

А я - солдат.

В штаб к Духонину! Прямей

Держитесь, брат!


В повести Я. Окунева «Долг» чекист Прохоров, не задумываясь, передает собственную дочь в руки ЧК (при том, что она истошно кричит ему: «Папа, я не хочу умирать!» и сама не стреляет в него, хотя имеет возможность). Сюжет драмы С. Левитиной «Приговор» очень характерен для литературы революционных лет: муж - сотрудник органов, жена «из бывших» никак не может определиться, на чьей она стороне; убивают ее родителей, брата, в конце концов, и ее обвиняют в контрреволюции. И муж застреливает ее лично, в камере, выстрелом в висок, не дав возможности даже дописать ходатайство о помиловании - так требует революционная совесть. В драме П. Мамонтова «Разрушители» чекист Зимин арестовывает собственную жену; здесь можно вспомнить и известную повесть Б. Лавренева «Сорок первый», и множество других литературных примеров. Упомянутых героев объединяет, во-первых, то, что все они ссылаются на некую «высшую волю», «революционную совесть», которая позволяет и даже заставляет не считаться со своей собственной совестью и родственными чувствами, а во-вторых, то, что все эти герои - сугубо положительные, ни в одном из произведений мы не увидим авторского осуждения и очень редко - сочувствие к герою, которому приходится делать непростой выбор. Это не удивительно. Читателю следовало внушить мысль о том, что такое поведение - единственно верное, и так должен поступать каждый честный гражданин, преданный делу революции. Чтобы данная мысль была более очевидной, в литературе точно таким же образом ведут себя не только чекисты - закаленные бойцы, но и рядовые граждане, иногда поначалу колеблющиеся, но потом принимающие единственно верное решение. В повести Ю. Волина «Красная мельница» девушка Настя из бывшей буржуазной семьи приходит к своему соседу, председателю завкома, и просит «похлопотать за арестованного брата». Герой отказывает ей, и здесь, к слову, интересна, опять же, его аргументация: он говорит, что Настин брат — «враг», «паразит», т.к. «не служит, не работает, даже не торгует, между тем, шляется по пивным и всегда при деньгах». По мере развития Настиного романа с предзавкома, взгляды ее меняются в верном направлении, она перестает просить за брата, и полностью отрекается от своей семьи. А вот Настин младший брат Володя изначально стоит на «правильных» позициях (поскольку давно работает вместе с главным героем и не подвержен разлагающему влиянию буржуазной среды). Он не задумываясь сообщает в ГПУ о своих родственниках, говоря: «Что мне отец, если он вам враг?», «Ведь наше крадут, заводское, народное... Ведь нельзя же. Что ж, что отец...». («Милый мой «фабзайченок» - с нежностью думает о нем главный герой).

Аналогичную «просветительскую работу» со своей возлюбленной Еленой проводит селькор Полозьев в повести П.Петухова «Убийство селькора». Когда она просит пощадить отца, которого селькор разоблачает в своих публикациях, Полозьев говорит: «Стань выше этого... Так разве тут можно рассуждать: мать, отец, брат? Враг народу, стало быть и мой враг! Стало быть надо его уничтожить, или обезвредить - зубы и когти пообломать!».

Читая подобные произведения, которые, напомним, выходили большими тиражами, заполняли библиотеки, читались в школах и клубах, и анализируя их в совокупности с соответствующими постановлениями власти и высказываниями видных советских деятелей, - остается лишь удивляться, что и по сей день можно слышать утверждения о том, что события эпохи красного террора были лишь необходимой реакцией на действия контрреволюции, ЧК - «славным» органом защиты революции, самосуды, народная расправа - не более чем бурной реакцией веками порабощенного крестьянства и пролетариата; что как только непосредственная опасность миновала, страна встала на путь законности и уважения прав личности, от которого большевики, якобы, никогда принципиально не отказывались. Остается лишь удивляться, что следующий период жесточайшего террора, в который страна погрузилась на несколько десятилетий, опять же нередко рассматривается как результат злонамеренных действий отдельного человека или группы лиц, а не как естественный, закономерный результат большевистской политики, отношения к праву и закону, которое закладывалось еще в первые месяцы и годы после революции, отношения к личности, человеческой жизни, представления о правах и обязанностях граждан. Впрочем, целый ряд исследователей доказывает несостоятельность теории, рассматривающей сталинизм как «отход» от политики предшествующей эпохи, а не как вполне логическое ее продолжение; в работах последнего десятилетия признается, что сталинизм не мог возникнуть на пустом месте, без соответствующей психологической подготовки масс.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


К вопросу о названии отрасли экологическое право
Функции актов судебного толкования и пути повышения эффективности этих актов
Основания классификации актов судебного толкования правовых норм
Понятие, признаки и виды актов официального толкования
Международно-правовой аспект прямого действия
Вернуться к списку публикаций