2012-02-22 22:41:57
ГлавнаяРазное по праву — Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе



Исторический опыт первого советского десятилетия: формирование базовых уголовно-правовых и уголовно-процессуальных представлений и роль художественной литературы в этом процессе


О революционных трибуналах и чрезвычайных комиссиях немало написано, и мы обратим внимание на некоторые аспекты функционирования этих органов лишь с точки зрения их влияния на формирование общественного правосознания, в котором нашли отражение идеи возможности и даже необходимости существования чрезвычайных органов уголовной репрессии, допустимости внесудебной расправы с врагами и «неблагонадежными»; запечатлелись созданные литературой положительные образы сотрудников подобных органов, во многом повлиявшие на отношение к их деятельности со стороны населения.

Существование чрезвычайных органов едва ли можно считать лишь эпизодом советской истории времен революции и гражданской войны. После того, как непосредственное сопротивление контрреволюционеров (для борьбы с которыми они и создавались) было сломлено, полномочия подобных органов стали последовательно расширяться, достигнув своего пика в сталинскую эпоху. «Славные традиции ВЧК, ленинские принципы ее организации и деятельности последовательно проводились в жизнь органами ГПУ-ОГПУ до середины двадцатых годов, - пишет в предисловии к современному изданию «Красной книги ВЧК» А.С. Велидов, - Однако уже со второй половины 20-х годов начался отход от них. Он выразился в том, что, несмотря на стабилизацию внутриполитической обстановки в СССР, внесудебные права органов государственной безопасности не только не сокращались, но непрерывно расширялись». А принципы деятельности чрезвычайных органов революции оказали существенное влияние на советский уголовный процесс, и едва ли будет ошибкой сказать, что и в настоящее время они не полностью изжиты.

Несмотря на то, что практически сразу после революции начали создаваться и действовать новые суды и появились соответствующие законодательные акты, роль и значение этих органов вряд ли можно признать значительной. На первый план очень скоро была выдвинута внесудебная расправа, а доминирующую роль играли такие органы, как чрезвычайные комиссии и революционные трибуналы. Ничего странного в этом, разумеется, нет. Суд, каким бы он ни был в советском государстве, все же не мог стать органом, осуществляющим в полной мере и в соответствии с поставленными задачами политику террора - и как массового истребления и изолирования врагов, и как превентивного устрашения всего населения. Для этих целей необходимы были особые органы, наделенные чрезвычайными полномочиями, и не связанные никакими законными рамками. Об этом недвусмысленно заявлял А.Я. Эстрин в своей работе «Эволюция советской уголовной политики»: «Практически в годы гражданской войны ЧК и РТ, как органы репрессии, имели гораздо больший удельный вес, чем народные суды... подлежали. Несмотря на очевидный антиправовой характер этих органов, в общественном сознании последовательно формировался своего рода «культ чекизма», и массовая пропаганда сыграла в этом процессе ключевую роль.

Чрезвычайные комиссии были органами, которые имели право арестовывать, расстреливать, отправлять в лагеря принудительных работ, изолировать в административном порядке лиц («в отношении коих данных для судебного наказания недостаточно и где всякий суд, даже самый суровый, их всегда или в большей части оправдывает»), захватывать, удерживать и уничтожать по мере необходимости сотни заложников. Причем, репрессии эти далеко не всегда были направлены против представителей буржуазии или других «вражеских» классов.

Кроме того, не секрет, что сотрудники органов, наделенных столь широкими полномочиями, были в большинстве своем малограмотны (как и судьи ревтрибуналов), немало среди чекистов было бывших уголовников, и потому практика шла значительно дальше даже самых суровых директив. А. Тарновский пишет о том, что 83% членов революционных трибуналов имели только начальное образование, а В. Михайлов в своем очерке «Наследники славных традиций» свидетельствует, что в 1921 г. в ВЧК было лишь 1,3 % сотрудников с высшим образованием, 19,1% - со средним, а 1,5 % были вообще неграмотны.

Вот что рассказывает В. Васильев в своем автобиографическом рассказе «Помощники Дзержинского» о том, как летом 1918 г. его направили для работы в Петроградскую ЧК: «Знаешь ли ты особенности и тонкости чекисткой деятельности, имеешь ли соответствующие практические навыки - никого особенно не интересует».

Нельзя, по-видимому, согласиться и с оптимистичным выводом А.С. Велидова о том, что «нарушения чекистами законов не носили массового характера». Известно, что все «начальство» соловецкого лагеря в 20-е годы состояло сплошь из осужденных за различные преступления чекистов; повседневной практикой в ЧК были ложные доносы, провокации, пытки, насилие над женщинами, разграбление квартир. Документальные, в том числе фотографические, свидетельства тому находим мы не только в откровенно «антисоветских» источниках, но и в советских газетах того времени, и, разумеется, в литературе.

Любопытно и такое «косвенное» свидетельство, как опубликованный в «Еженедельнике ЧК» Приказ №16 от 11 сентября 1918 года, подписанный Дзержинским, Фоминым, Морозом: «Всем губчрезкомам и уездчрезкомам»: «Обращаем внимание всех Губчрезкомов и Уездчрезкомов, чтобы они не отвлекались от своей непосредственной работы - борьбы с контрреволюцией и спекуляцией - и забирали при обысках только такие вещи, которые действительно для Советской республики представляют ценность - и те предметы, которые декретами власти держать воспрещено». Очевидно, что подобные указания появлялись не на пустом месте. В сборнике документальных повестей и рассказов «Чекистские будни» помещен рассказ Е. Терехова «Именем РСФСР», в котором описывается, в частности, такой эпизод: «Обыск у Сахаровых особых результатов не дал, лишь за одной из старинных икон была обнаружена довольно крупная сумма денег -130 тысяч. Поскольку жена Сахарова не могла удовлетворительно объяснить, что это за деньги и как они туда попали, сумма эта была изъята...». В поэме Э. Багрицкого «Февраль» главный герой (безусловно, положительный, и даже явно наделенный некоторыми чертами самого автора) неистово насилует при обыске женщину, о которой мечтал еще до революции, и говорит при этом: «Я беру тебя как мщенье миру // Из которого не мог я выйти».

Сами чекисты отнюдь не настаивали на том, что их деятельность имеет хоть какое-то отношение к законности. В ответ на появившуюся в «Правде» 8 октября 1918 г. статью М. Ольминского, в которой он говорил о том, что деятельность ЧК следовало бы ввести в какие-то законные рамки, в «Еженедельнике ЧК» была опубликована гневная отповедь В.Фомина: «Автор статьи, как кабинетный человек, совершенно незнаком с деятельностью Чрезвычайных Комиссий, - пишет В. Фомин, - Ведь одно дело сидеть в кабинете и писать предлинные статьи, и совершенно другое – творить «незаконные» деяния, творить которые на Ч.К. возложил российский пролетариат... Мы тоже, тов. Ольминский, за «нормы» для Ч.К., но только за такие нормы, которые бы дали возможность проводить на деле диктатуру пролетариата в жизнь».

Ужас, связанный с деятельностью ЧК, неизбежно проникал и в литературу. В поэме В.Хлебникова «Председатель Чеки» рассказывается, в частности о «доме чеки» в городе, который «славился именем Саенки» (С.А. Саенко, работавший в Харькове, был одним из самых жестоких чекистских палачей):

Оттуда не доносилось стонов.

Мертвых выбрасывали из окон в обрыв.

Китайцы у готовых могил хоронили их.

Ямы с нечистотами были нередко гробом,

Гвоздь под ногтем — украшением мужчин.

Замок Чеки был в глухом конце

Большой улицы на окраине города,

И мрачная слава окружала его, замок смерти,

Стоявший в конце улицы с красивым именем писателя,

К нему было применимо: молчание о нем сильнее слов.

Надо сказать, что главный герой поэмы (прототипом которого был следователь реввоентрибунала, друг поэта А.Н. Андриевский) - человек образованный, в отличие от большинства литературных чекистов даже подверженный романтическим страстям, и, в общем, совсем не злодей:

Помощник смерти я плохой,

И подпись, понимаете, моя

Суровым росчерком чужие смерти не скрепляла,

Гвоздем для гроба не была.

- говорит он о себе.

Но дальше произносит слова, которые лишь подтверждают мысль о том, что устрашение как таковое было ничуть не менее важно, чем непосредственная расправа:

Но я любил пугать своих питомцев на допросе,

Чтобы дрожали их глаза,

Я подданных до ужаса, бывало, доводил

Сухим отчетливым допросом.

Когда он мысленно с семьей прощался

И уж видал себя в гробу,

Я говорил отменно сухо:

«Гражданин, свободны вы и можете идти».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425




Интересное:


О некоторых проблемах правового регулирования деятельности региональных счетных палат
К вопросу о названии отрасли экологическое право
К вопросу о формировании правоохранительной государственной службы Российской Федерации
Международное публичное право
Акты толкования Верховного Суда РФ и судов общей юрисдикции
Вернуться к списку публикаций