2014-02-22 17:28:24
ГлавнаяТеория государства и права — Индивид как субъект права



Индивид как субъект права


Правовая воля (а с ней и само правовое лицо) способна пережить человека - учредителя благотворительного или иного фонда, научных или иных премий (так, правовая воля А.Б. Нобеля пережила его самого). Правовая личность автора научного, литературного произведения или произведения искусства аналогичным образом переживает физическое лицо, создавшее данное произведение. Правовая воля участника договора аренды (арендатора или арендодателя), выраженная в данном договоре, продолжает действовать, осуществляться и после смерти человека, если иное не предусмотрено законом или договором (ст. 617 ГК РФ). Если правопреемники умершего лица, выдавшего доверенность для представительства перед третьими лицами, не сообщили представителю и третьим лицам, для представительства перед которыми была выдана доверенность, о прекращении её действия по данному основанию, то права и обязанности, возникшие в результате действия представителя до того момента, как он или третьи лица узнали или должны были узнать о её прекращении в связи со смертью представляемого, сохраняют силу на основании ст. 189 ГК РФ для выдавшего доверенность и его правопреемников в отношении третьих лиц. То есть законодатель допускает ситуацию, когда после смерти представляемого лица от его имени могут совершаться сделки, которые будут признаваться действительными, порождать правовые последствия (аналогичное правило предусматривалось ст. 70 ГК РСФСР 1964г.). В этом смысле Е.Н. Трубецкой, очевидно, прав в том, что «нет ничего нелогичного в том, чтобы признавать посмертное господство независимой воли лица в определенной имущественной сфере» [24]. В современной немецкой юридической литературе высказывается мнение о существовании посмертной частичной правоспособности умершего лица, а судебная практика Федерального суда ФРГ положила начало защите чести после смерти человека [25]. В Гражданском кодексе РФ (ст. 152) также предусмотрена норма, согласно которой по требованию заинтересованных лиц допускается защита чести и достоинства гражданина и после его смерти. В публичном праве смерть лица не всегда влечет автоматическое прекращение его прав и обязанностей, так в соответствии со статьей 44 Налогового кодекса РФ задолженность по поимущественным налогам умершего лица либо лица, признанного умершим, не прекращается (погашается за счет наследственного имущества). Приведенные примеры являются всё же исключением из общего правила, согласно которому правовое лицо (субъект права) тесно связано со своим физическим носителем (или носителями), с человеком, соответственно, правовая воля, само существование субъекта права обусловлены волей и фактом существования представляемого им в правовой коммуникации физического лица, поэтому с прекращением существования физического носителя представляющий его субъект права в общем разделяет его судьбу.

На наш взгляд, отказывая умершему в признании реальности его правовой воли, мы, тем самым покушаемся на его правовое наследие. Дорожа наследством имущественным, вещами (как важнейшими объектами правовой защиты, регулирования), право со времен его возникновения мало обращало внимание на главную правовую ценность - правовую личность человека. Потребовались огромные усилия представителей гуманистического направления в философии и юриспруденции (в том числе российского либерального течения), а также уроки Второй мировой войны, чтобы эта ценность стала занимать подобающее ей место центра правовой системы. «Такая категория, как правосубъектность, т.е. возможность и способность лица быть субъектом права, вряд ли укладывается в жесткую логику «нет человека — нет проблемы». Срочная и бессрочная охрана гражданским законодательством ряда имущественных и неимущественных прав граждан после их смерти, таких как исполнение завещательной воли умершего, охрана авторских прав и т.п., должна, по нашему убеждению, распространяться и на права, обеспечивающие индивидуализацию личности..., её автономию... - еще одно перспективное направление исследований, как антропологии права, так и конституционного и гражданского права. При этом представляется, что проблема посмертных прав личности должна решаться совместными усилиями юристов, философов, медиков» [26] - пишет А.И. Ковлер.

Право, в отличие от медицины, на наш взгляд, способно уже в обозримом будущем решить проблему бессмертия правового лица - индивида, и для этого ему не требуется дожидаться момента, когда человеческая плоть будет существовать вечно. Решение этой проблемы лежит не в плоскости медицинских технологий, а в сфере правового сознания, отношения к человеку. Сегодня главным сдерживающим фактором на пути признания бессмертия правового лица является натурфилософское восприятие юридической наукой и законодателем правовой личности как физического субстрата (иногда природно-социального). Отсюда вполне логичной представляется предлагаемая юридической наукой и законодательством траурная процедура захоронения вместе с физическим лицом, также представляющего его в юридических отношениях субъекта права - индивида. С преодолением данного стереотипа у права появляется возможность, не обращаясь к медицине, увековечить юридически человеческую личность. Это, как представляется, и будет тем вкладом в решение общей проблемы, о которой говорит А.И. Ковлер.

В связи с высказанными соображениями о продолжении существования субъекта права - индивида и после смерти представляемого им в правовой коммуникации физического лица можно обратить внимание на один нюанс, о котором говорил H.Л. Дювернуа. Он отмечал то, что римские юристы не стеснялись обозначать термином «лицо» не только живого человека, но и «определившуюся сферу правообладания умершего, persona defuncti» [27], что для них persona живущего и persona defuncti - одна и также персона, что они составляют единое понятие. Только правоспособность лиц живущих и лиц умерших неодинаковы. Как представляется, данное замечание Н.Л. Дювернуа по поводу использования термина «лицо» в праве необходимо учесть нынешнему законодателю. В настоящее время не только немецкий законодатель старается избегать использования термина «лицо умершего», этого термина всячески избегает и российский законодатель [28]. Что касается причины этого, то она, на наш взгляд, очевидна - о каком правовом лице умершего может идти речь, если вместе с физическим лицом, вместе с плотью человека, по мнению российского законодателя, а также юридической науки, исчезает и сам субъект права - индивид.

Возникшая с момента рождения человека правовая связь лица с правопорядком сопровождает его в течение всей жизни, а в отношении принятых им на будущее решений, волевых актов, права авторства, права на имя, права на защиту репутации и некоторых иных личных неимущественных прав, других нематериальных благ - и после его смерти. Для реализации принятых лицом при его жизни решений вовсе не требуется его физического существования; подобно тому как при его малолетстве или в период отсутствия дееспособности от его имени могут выступать другие (уполномоченные законом) лица, так и после смерти человека его правовая воля может быть осуществлена посредством уполномоченных законом живых лиц. В частности, в законе (ст. 150 ГК РФ) предусматривается возможность осуществления и защиты личных неимущественных прав и других нематериальных благ, принадлежащих (по тексту статьи: «принадлежавшие») умершему, наследниками правообладателя и другими лицами.

Ранее обращалось внимание на то обстоятельство, что правоспособность, понимаемая обычно как качество (иногда как свойство) субъекта права, не может быть ограничена. Тем более нельзя говорить об ограничении или о лишении правоспособности человека, который признается системой правопорядка в качестве высшей социальной ценности, того главного, основного, ради чего данная система создана. Используемые со времен римских юристов ограничения и даже полное лишение правоспособности лица (равносильное юридической смерти лица) постепенно отступают под натиском не только практических интересов, но и целей гуманизации права, правового регулирования. И.А. Покровский применительно к римскому праву писал о том, что «юридическое положение человека, как субъекта прав и члена гражданского общества, вследствие известных обстоятельств может быть или вовсе уничтожено или же в такой или иной степени ослаблено, умалено. Такое умаление гражданской правоспособности на языке римских классических юристов называется capitis deminutio» [29]. Он сообразно трем состояниям лица — status libertatis, status civitatis и status familiae, определяющим полноту гражданской правоспособности лица, отмечал возможность утраты всех этих состояний, когда при потере status libertatis неизбежно теряется status civitatis и status familiae (максимальная степень умаления гражданской правоспособности); двух состояний, когда при потере status civitatis также утрачивается status familiae (средняя степень умаления гражданской правоспособности); либо только одного состояния - status familiae (минимальная степень умаления гражданской правоспособности). Утрата указанной триады состояний была возможна только в случаях гражданской смерти лица (в случае пленения врагом, в случае продажи врагам или в случае отлучения от правового общения в связи с изгнанием римского гражданина) [30].

Современное право, в отличие от римского, в человеке (по крайней мере на уровне провозглашенных им принципов) видит не просто частицу государства, народа, сама жизнь и смерть которой принадлежит данному государству, народу; которую можно отлучить от права, изгнать, продать и т.д. Оно видит в нём основу всей правовой системы, её главное достояние, ценность. В контексте такого понимания всякое умаление правоспособности индивида недопустимо, идет вразрез с провозглашенным правом принципом, является рудиментом властного, имперского (понимаемого в классическом смысле, от «imperium») сознания. Вместе с тем, сохраняя институт ограничения правоспособности, а также его крайнее проявление - лишение правоспособности индивида (вместе с человеческой жизнью), законодатель проявляет не просто непоследовательность в своих стремлениях к указанной им цели. Этим, на наш взгляд, он демонстрирует то, что продолжает создавать законы, руководствуясь иными ценностями, находясь в системе правовых координат, которые весьма далеки от провозглашенных им правовых идеалов.

Вторая сторона данной проблемы касается возможности ограничения государством дееспособности индивида. Как уже отмечалось, древнее и современное право активно использовали и продолжают использовать институт дееспособности в качестве инструмента, средства государственного воздействия на личность, в том числе в воспитательных, идеологических, карательных и иных целях. Государство видит в институте дееспособности, подобно другим правовым институтам, канал осуществления своей собственной политики, государственного властвования, реализации своего политико-правового суверенитета. Отсюда такое разнообразие всевозможных форм ограничения, умаления и лишения дееспособности собственных граждан, иностранцев, апатридов. Вместе с тем практические потребности имущественно-правового оборота, а также процесс возвышения личности, признания её ценности, роли в правовой системе неизбежно ведут к устранению подобного рода препятствий на пути её правового самоопределения. Но суть вопроса, как представляется, заключена не в количественном уменьшении ограничений дееспособности индивида, а в принципиальной допустимости использования института дееспособности в качестве средства государственного властвования. Признание человека первичным субъектом права, высшей социально-правовой ценностью предполагает, на наш взгляд, не только невозможность ограничения, лишения правоспособности, но и недопустимость манипулирования дееспособностью индивида как субъекта права, использования её в политических, карательных, воспитательных и иных целях.

Кроме того, само понимание дееспособности как засвидетельствованной (признанной) правом готовности лица к осуществлению определенной деятельности, социально-правовой функции также не предполагает возможности использования данного института в вышеуказанных целях. Предлагаемое в работе понимание дееспособности основано на том, что в данном институте нет места случайному усмотрению, произволу со стороны государства или иного субъекта права, а также на том, что никто не может выражать в нём своё субъективное видение или особое отношение к индивиду, обусловливать его правовые возможности соблюдением тех или иных, прямо не связанных с осуществлением конкретных видов деятельности или функций, требованиям. Главным основанием для признания правовой системой лица дееспособным, на наш взгляд, может быть только его реальная готовность (в социальном плане) к осуществлению конкретного вида деятельности, функции. В этом смысле не таким уж старомодным, на наш взгляд, является суждение К. Кавелина о том, что понятие дееспособность выражает прежде всего фактическую способность лица иметь права и обязанности [31]. Право должно лишь оформлять (формализовать) критерии дееспособности индивида и устанавливать их наличие или отсутствие применительно к конкретному лицу, конкретному виду деятельности. Когда в юридической литературе говорится об ограничении или лишении дееспособности лица, то под этим прежде всего подразумеваются реализация юридических запретов, правовых ограничений. Здесь на первый план выходят собственно политико-правовые мотивы, критерии, условия, в том числе карательные или воспитательные, а на второй план отодвигаются необходимые для осуществления данного вида деятельности объективные (организационные, имущественные, иные) социальные предпосылки.

Право должно лишь констатировать наличие или отсутствие необходимых социальных условий, определяющих возможность (готовность) индивида осуществлять регулируемый законодательством вид деятельности. Оно должно быть беспристрастным по отношению к индивиду и не может навязывать ему тех требований, которые не обусловлены регулируемым видом деятельности. Правонарушение, совершенное лицом, если оно само по себе не свидетельствует о его неготовности к осуществлению регулируемого правом вида деятельности, не должно рассматриваться в качестве условия, предпосылки лишения индивида дееспособности. В этом смысле ограничение дееспособности не может применяться как основная или дополнительная санкция, меры ответственности за совершенное правонарушение, как возмездие за противоправный поступок. Суд, устанавливая причины, условия совершения индивидом правонарушения, может на основании тех критериев, которыми определяется дееспособность применительно к конкретному виду деятельности, признать лицо недееспособным, не готовым к его осуществлению. Такое признание судом лица недееспособным должно опираться на нормы, регулирующие дееспособность, а не на правоохранительные положения, ориентирующиеся на обнаружение противоправности и виновности в действиях индивида.

В принципе повышение или понижение уровня дееспособности индивида (понимаемого как общего состояния готовности лица осуществлять функции субъекта права) должно зависеть от самого индивида, от его правовых притязаний, стремлений, от его возможностей. Дееспособность должна следовать за лицом, отражать его готовность вступать в правовые отношения, осуществлять конкретные виды деятельности, реализовать права и обязанности и т.д. В этом отношении существующие в гражданском законодательстве ступени, пороги дееспособности индивида [32] (дееспособность несовершеннолетних лиц, не достигших четырнадцати лет - малолетних [33]; дееспособность несовершеннолетних в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет, часто в литературе именуемыми не очень точно как «частично или ограниченно дееспособными» [34]; дееспособность лиц, достигших восемнадцати лет [35] - полностью дееспособных), как и всякие иные условные градации дееспособности, должны сопровождаться специальными процедурами, позволяющими снимать возникающие в результате применения таких градаций противоречия. Как известно, самый совершенный закон есть величайшая несправедливость. Однако несправедливость закона особенно нетерпима, когда она касается высшей социально-правовой ценности - человека, поражает в правах саму правовую личность. Законодатель в целях смягчения возникающих в связи с применением установленной им градации противоречий допускает, во-первых, приобретение дееспособности в полном объеме лицом, не достигшим восемнадцати лет при вступлении им в брак [36] (п. 2 ст. 21 ГК РФ); во-вторых, возможность объявления несовершеннолетнего полностью дееспособным (допускает эмансипацию [37]): когда несовершеннолетний, достигший 16 лет, работает по трудовому договору, а также, когда с согласия родителей, усыновителей или попечителя, занимается предпринимательской деятельностью [38] (ст. 27 ГК РФ). Как известно, современная процедура эмансипации, разработанная французским законодателем, имеет лишь внешнее сходство с эмансипацией по римскому праву (с формальным освобождением детей или внуков от отцовской власти) [39]. В настоящее время процедура эмансипации предусматривается наряду с французским законодательством (ст. 476 ФГК и сл.) российским гражданским законодательством, также итальянским гражданским законодательством (ст. 390 и сл. итальянского ГК) [40]. Данная процедура снимает лишь одно, частное противоречие, порождаемое формализмом законодательства и оказывающее непосредственное влияние на правовое развитие личности.

Вместе с тем существует множество других противоречий, когда закон отстает от развития личности, не учитывает её индивидуальные качества, её готовности к осуществлению правовых функций. Речь идет о том, чтобы обеспечить «помимо охраны человека в его «общей, родовой сущности», в его типичных интересах, дать охрану конкретной личности «во всем богатстве её своеобразных особенностей и творческих проявлений» [41]. То есть речь идет о праве на индивидуальность, на правовую самобытность личности, в том числе и в отношении признания её право- и дееспособности. Ориентируясь на усредненного, типичного человека, законодатель устанавливает усредненные типичные пороги, уровни дееспособности, подводя под эти уровни правовую индивидуальность. Для него проблема правовой индивидуальности оказывается исключительно проблемой самой личности, выводится за рамки закона, правотворческих проблем. Законодатель принципиально продолжает смотреть на личность политически, с позиции властвующего субъекта, исходя не из интересов самой личности, а из целей и задач государственного управления, удобства регулирования социальных отношений.

Рассматривая же правовое лицо в контексте провозглашенного Конституцией России принципа высшей социальной ценности человека, необходимо признать, что каждый человек вправе иметь свою особую, индивидуальную правосубъектность, отражающую направленность его правовых интересов, готовность осуществлять правовые виды деятельности, участвовать в правовых отношениях, обладать правами и обязанностями, реализовать их. Абстрактная правосубъектность - достояние абстрактного лица, индивид же требует учета его особенностей, он не признает типичности, шаблонности, юридической усредненности по отношению к себе. Для него право - это та сфера, где только и возможно его реальное социальное самоопределение. Поэтому для него важно, чтобы в праве он был не просто объектом юридической охраны, защиты, а субъектом, кто участвует в формировании правовых норм, правовых отношений, участвует в правовой коммуникации, правовом общении. Для правового лица важно, чтобы право не просто открывало простор для его индивидуальности и не препятствовало осуществлению его правовых стремлений, но чтобы его индивидуальность могла воплотиться в праве, участвовать в формировании комфортной, приемлемой для себя правовой среды, правовой коммуникации. Оно требует признания за ним права на право (на правовое регулирование, на участие в правотворчестве). В этом отношении правосубъектная связь представляется нам не как усредненная, типичная и безличностная, а как двусторонняя, развивающаяся и индивидуальная, как связь, которая основана на диалоге, на непрерывающемся общении лица с системой правопорядка. Соглашаясь с тем, что право должно быть гуманным по отношению к личности (как полагает И.А. Покровский, что право поступит лучше, если словами Евангелия скажет: «Придите ко мне все истомленные и обремененные, и я успокою вас» [42]), однако без участия лица, без диалога с ним, как представляется, систему гуманного права создать невозможно. Индивид лишь тогда может рассчитывать на правовое осуществление своей индивидуальности, когда свою индивидуальность привнесет в право. Всякий индивид, дорастая до понимания всеобщего, оставляет в праве свой след, черты своей индивидуальности. В этом и состоит его истинная ценность для права - не в качестве объекта защиты, охраны, а в качестве субъекта, творца права.

Несовершеннолетнее лицо, конечно, до наступления полной правовой зрелости едва ли может рассчитывать на самостоятельное участие в правовом регулировании, в правотворчестве, но на учет своих индивидуальных особенностей при применении к нему порогов дееспособности рассчитывать вправе. Само по себе установление порогов дееспособности в технико-правовом смысле удобно, на это, в частности, обращал внимание Н.Л. Дювернуа [43]; однако он также обращал внимание на то, что все развитые законодательства допускают в виде поправок к произвольно установленным нормам законов индивидуальное исследование зрелости несовершеннолетних, а также некоторых других категорий индивидов [44]. Целью таких исследований как раз и является определение индивидуальных особенностей несовершеннолетних, позволяющих признать их полностью дееспособными до наступления установленного законом срока.

Как представляется, одним из возможных вариантов преодоления возникающих противоречий в этой сфере могло бы стать использование в качестве общей юридической процедуры для разных порогов дееспособности несовершеннолетних процедуры эмансипации. В настоящее время она используется лишь на последнем рубеже, разделяющем несовершеннолетнего от полностью дееспособного лица, но нередко для несовершеннолетнего субъекта права важны и другие пороги, например, разделяющие дееспособность малолетнего и лица в возрасте от 14 до 18 лет. Нередко важно преодолеть не сам установленный законодателем рубеж, а получить возможность осуществлять конкретный вид деятельность (например, определенную трудовую деятельность, отдельную разновидность сделок и т.д.). Законодатель, на наш взгляд, мог бы возложить на органы опеки и попечительства обязанность принимать решения с согласия родителей, усыновителей или попечителя об объявлении несовершеннолетнего способным осуществлять конкретные виды деятельности, сделки, объявлять о его частичной дееспособности (в качестве оснований для принятия таких решений кроме согласия родителей могло бы, например, явиться проведение индивидуального исследования ребенка, собеседования с ним, использования других форм определения его зрелости).

Как представляется, именно в этом направлении идет германское законодательство. Так, в соответствии с § 112 ГГУ законный представитель несовершеннолетнего лица с разрешения суда по делам опеки может предоставить полномочия ребенку на осуществление самостоятельной деятельности, связанной с получением заработка. В этом случае несовершеннолетний приобретает неограниченную дееспособность в отношении тех сделок, которые связаны с такой деятельностью [45]. Законный представитель вправе предоставить также несовершеннолетнему полномочие, связанное с устройством на работу, службу. В этом случае в соответствии с § 113 несовершеннолетний становится неограниченно дееспособным по правовым действиям, решениям, касающимся заключения и расторжения соответствующего трудового договора, исполнения вытекающих из него обязанностей [46]. Подчеркнем то обстоятельство, что предоставленные несовершеннолетнему в соответствии с § 112 и § 113 1 ГГУ полномочия по совершению и осуществлению отдельных сделок не изменяют для него установленных порогов дееспособности, то есть в целом он остается частично (не полностью) дееспособным.

По нашему мнению, аналогичный принцип индивидуализации состояния дееспособности лица применительно к различным видам деятельности, сделкам, правовым функциям должен применяться также в отношении душевнобольных, слабоумных; лиц, страдающих наркоманией или алкоголизмом. Установление в отношении них жестких правовых рамок, границ дееспособности (в частности, признание лица полностью недееспособным вследствие психического расстройства; ограничение дееспособности алкоголиков, наркоманов) приводит нередко не столько к защите их прав, сколько к их нарушению. Закон, усредняя, типизируя ситуации, обычно возникающие при наличии указанных недугов, игнорирует индивидуальные особенности страдающих данными недугами лиц. Душевнобольной в периоды просветления своего сознания может оказаться вполне способен самостоятельно принимать значимые для него правовые решения, слабоумные нередко в состоянии совершать и осуществлять повседневные бытовые и некоторые иные сделки; в зависимости от многих обстоятельств должны решаться вопросы о дееспособности лиц, злоупотребляющих спиртными напитками или наркотическими веществами. Всё это предполагает дифференцированный подход как к определению тех видов деятельности, которые лицо, страдающее недугом, не способно осуществлять, так и к формам оказания ему помощи, содействия (ухода, заботы).

На решение вышеуказанной проблемы индивидуализации правового регулирования в отношении лиц, не способных в той или иной мере осуществлять функции субъекта права, например, направлены французский закон от 3 января 1968г. [47], а также Закон ФРГ о реформе права опеки и заботы о совершеннолетнем лице [48], вступивший в силу 1 января 1992г. По французскому закону от 3 января 1968г. существовавший ранее механизм лишения дееспособности посредством правового акта заменен тремя новыми формами: судебной защитой, опекой и попечительством. При использовании первой формы дееспособность лица по существу не ограничивается, но в случае возможности причинения лицу ущерба заключаемые им сделки суд вправе отменить или придать ограничительный характер их правовым последствиям. Вторая форма (опека) применяется в тех случаях, когда лицо не может самостоятельно решать юридические вопросы, возникающие в повседневной жизни. Над ним по его просьбе или на основании закона учреждается опека. Опекаемое лицо признается недееспособным в принципе, но при этом суд может предоставить ему право осуществлять самостоятельно или с помощью опекуна некоторые виды сделок. Третья форма (попечительство) применяется тогда, когда лицо в состоянии действовать самостоятельно, но нуждается в защите или надзоре. Попечительство может быть назначено по желанию лица, а иногда против его воли. Лицо, в отношении которого назначен попечитель, вправе принимать самостоятельные решения по вопросам, возникающим в повседневной жизни, по всем другим - только с согласия попечителя [49].

Закон ФРГ о реформе права опеки и заботы о совершеннолетнем лице, напротив, отменил опеку и ввел состояние заботы и ухода. Вместо опекуна теперь назначается официальный представитель («Sachwalter», или «Betreuer»), который должен осуществлять определенные обязанности по заботе о лицах с физическими или душевными недостатками. Причем обязанности представителя определяются судом в зависимости от характера, вида болезни, недуга. По вопросам, касающимся компетенции назначенного судом представителя, лицо, в отношении которого назначена забота и уход, не вправе совершать юридически значимые действия [50]. Современное австрийское законодательство поступило аналогичным образом, отказавшись от института опеки. Таким образом, можно говорить о существующей в законодательстве ряда стран тенденции к индивидуализации регулирования отношений в сфере определения дееспособности не только несовершеннолетних лиц, но и лиц, достигших совершеннолетия, причем как с точки зрения учета способности (готовности) данных лиц к осуществлению определенных видов деятельности, так и с позиции используемых в отношении них форм содействия, заботы. Российское законодательство, провозгласившее человека своей главной святыней, на наш взгляд, не должно оставаться в стороне от данного процесса.



← предыдущая страница    следующая страница →
123456




Интересное:


Основания и виды доктринального толкования норм права
Нормы международных договоров
Идея разделения властей в истории мировой политико-правовой мысли
Понятие субъекта права
Понятие, природа и виды юридических коллизий. Аксиологическая характеристика коллизионности в праве.
Вернуться к списку публикаций