2014-02-22 17:28:24
ГлавнаяТеория государства и права — Индивид как субъект права



Индивид как субъект права


Праводееспособность индивида

Главным, узловым стыковочным звеном, где индивид как субъект права получает формально-юридическую привязку к физическому, «живому» лицу, является институт праводееспособности. Как уже отмечалось ранее, в право - дееспособности (правосубъектности) не просто определяются моменты возникновения и прекращения существования правового лица. Данный институт также регулирует, определяет сам путь формирования правовой личности, сопровождает и обусловливает её правовое взросление. На уровне конкретного субъекта права праводееспособность можно рассматривать в качестве родовой связи лица с правопорядком, в которой происходит юридическое оформление человека как субъекта права, его признание со стороны других участников правовой коммуникации. Исходным моментом, с которого начинается существование правового лица, традиционно признается момент рождения человека. Значение момента рождения человека для системы правопорядка и самой правовой личности очень точно определил Г.Ф. Шершеневич, который писал: «Так как правоспособность присуща ныне каждому человеку, то она возникает с началом его существования. Следует ли отнести этот момент к зарождению или к рождению человека? Некоторые постановления нашего законодательства дают возможность предположить, что оно связывает правоспособность с момента зарождения. Жизнь зародыша охраняется уголовным законом (Улож. о нак. ст. 1451, 1452), при открытии наследства зародыш влияет на переход его (т. X, ч. 1, ст. 1106), лишение всех прав состояния не распространяется на детей, рожденных после осуждения отца, если только они были зачаты до этого момента (Улож. о нак. ст. 24, т. IX, ст. 10). Тем не менее следует признать, что правоспособность возникает не ранее, как с момента появления на свет живого существа. Запрещение умерщвления плода имеет в виду нравственное чувство общества, влияние зародыша на наследование обуславливается интересом будущего субъекта... Не зародыш, а родившийся ребенок оказывает влияние на юридические отношения, причем это влияние относится к тому моменту, когда он был еще зародышем. Рождение составляет настолько необходимое условие для правоспособности, что появление мертвого ребенка лишено юридического значения, и зародыш рассматривается как бы никогда не существовавшим» [1].

Аналогичные соображения еще ранее были высказаны Д.И. Мейером, который также полагал, что в юридическом отношении в высшей степени важно определиться, считать ли началом появления лица момент рождения младенца или относить его к моменту зачатия. Надо учитывать, что младенец может родиться мертвым; если начало физической личности относить к моменту зачатия, то, например, порядок наследования может определиться совершенно иначе, нежели в том случае, когда началом физической личности признавать момент рождения. Актом рождения человек вступает в общество людей; этот акт и необходимо признавать началом правоспособности, тем более что момент зачатия неизвестен [2]. Он подчеркивал, что российское законодательство, подобно многим другим, при определении прав физического лица учитывает время пребывания зародыша в утробе матери, но не признает за ним никаких прав [3]. Высказанные Г.Ф. Шершеневичем и Д. И. Мейером много десятилетий тому назад соображения остаются актуальными и сегодня, более того, они приобретают особый смысл в ситуации нарастающего давления со стороны представителей медицинской науки (и не только их), настаивающих на признании субъектом права не рожденного человека, а человеческого зародыша.

А.И. Ковлер полемизирует по этому поводу с академиком Р. Петровым, утверждающим: «Сперматозоид проникает в яйцеклетку - и это уже человек!

Все права, которые распространяются на человека, относятся и к эмбриону. Следовательно, манипулировать с ним нельзя...» [4]. Он присоединяется к доводам О.А. Хазовой, справедливо полагающей, что с точки зрения международного права биологический материал, такой, как оплодотворенная яйцеклетка или зародыш, не имеют независимого правового статуса; что только живорожденный ребенок обладает правами человека [5]. Данный вопрос действительно приобретает не только правовой, но и медицинский, этический, религиозный характер. Однако следует заметить, что предлагаемый представителями медицинской науки, некоторыми генетиками, теологами рецепт, состоящий в признании субъектом права человеческого зародыша, таит в себе огромную опасность, прежде всего системного характера: такое признание неизбежно повлечет эрозию всей правовой системы. Существующая сегодня определенность в вопросе о начале существования индивида как субъекта права будет нарушена. Если учитывать также то обстоятельство, что в некоторых правовых системах момент зачатия в отдельных случаях определяется посредством юридических фикций (так, в мусульманской правовой системе существует теория - фикция «дремлющего плода», по которой ребенок, рожденный женщиной через несколько лет после смерти её мужа, признается ребенком умершего мужа; по ханифитскому толку такой срок определяется в два года, по ханбалитскому - в четыре, по маликитскому - в семь лет) [6], то задача определения субъектного состава в праве многократно усложняется. Перед «традиционными» субъектами права открываются многообещающие перспективы участия в юридических отношениях с человеческими зародышами, оплодотворенными сперматозоидами яйцеклетками.

На данную проблему можно взглянуть и с другой стороны: с позиции соблюдения прав родителей будущего ребенка, прежде всего матери. Признание субъектом права нерожденного зародыша неизбежно затрагивает права будущей матери, это есть покушение на её правовую личность. Защитники «прав зародыша» подталкивают юриспруденцию к нарушению, ограничению прав существующих правовых лиц, в том числе права родителей на отказ от рождения ребенка (права женщины на аборт). Во имя «прав» оплодотворенной яйцеклетки они готовы жертвовать правами действительных субъектов права. Едва ли такое решение проблемы можно считать высшим проявлением правового гуманизма.

Как уже отмечалось ранее, право и юридическая наука выработало собственные критерии определения субъекта права, к числу которых, во-первых, относится признак обособленности лица от других, его автономности. Рассматривая человеческий зародыш сквозь призму данного отличительного признака, можно прийти к выводу о том, что эмбрион не обладает такой автономией, обособленностью как в физическом, так и в социальном смысле. По этому основанию он не может быть отнесен к числу субъектов права. Не отвечает он и второму ранее выделенному критерию (критерию опознаваемости, индивидуализации). Возможно, медицина и способна распознать некоторые физические особенности эмбриона, его будущий пол, вес и т.д., но как правовое лицо оно внешне не опознаваемо, в правовом отношении является не индивидуализированным. Само его появление на свет в качестве живого человеческого существа отнюдь не очевидно. Третий признак (признак волеспособности) также не позволяет отнести эмбрион к разряду субъектов права. Даже в отношении младенцев можно лишь с определенной долей сомнений говорить о возможности их обладания в будущем полноценной праводееспособностью, отсюда признание их волеспособными, по сути, основывается лишь на том, что они - часть человеческого рода, представителям которого в целом свойственна волеспособность. В отношении эмбриона как биологического материала предположение о его волеспособности переводит проблему правовой воли в естественнонаучную плоскость. Четвертый признак субъекта права (проявление себя вовне в качестве участника правовых отношений, правовой коммуникации) предполагает признание лица стороной правовых отношений системой правопорядка. Право смотрит на эмбрион как на потенциального (в случае рождения ребенка) субъекта права, как на субъекта под условием рождения [7]. Дювернуа Н.Л. по этому поводу писал: «Если за беременностью последует рождение младенца живым, тогда и предшествующее состояние окажется для вопросов права не безразличным. Приобретение им права будет условливаться моментами, предшествующими его рождению. С этим эвентуалитетом, стало быть, nasciturus рассматривается как бы уже рожденный...; но только в этом смысле и в этих пределах» [8]. Таким образом, право готово в некоторых отношениях рассматривать нерожденное лицо в качестве правообладателя, но только после его рождения (при условии рождения). Пятый критерий субъекта права, выражающий отношение к лицу как важнейшей социально правовой ценности, также неприменим к эмбриону. Индивид как субъект права относится к своему телу, своему физическому субстрату как к объекту [9], он может менять свой пол, отчуждать свои органы, распоряжаться своим прахом [10]. Может заключать соглашения об имплантации себе чужой оплодотворенной яйцеклетки и вынашивании зародыша (договор о суррогатном материнстве) [11], о продаже своего биоматериала и т.д.

С учетом выделенных критериев субъекта права можно сделать вывод о том, что эмбрион, человеческий зародыш не подпадает ни под один из них. Вместе с тем право не может рассматривать его в качестве обычного объекта правового регулирования; товара, находящегося в свободном обращении. Та тенденция, которая наметилась в юридической науке и законодательстве в отношении к человеческому эмбриону как предсубъекту права, «почти субъекту» права, на наш взгляд, имеет свой резон. Истоки такого отношения можно найти в римском частном праве, которое, правда, основывалось не на идеях абстрактного гуманизма, а на практических нуждах, интересах гражданско-правового оборота. Тем не менее сегодня такое отношение к эмбриону (о котором говорил Н.Л. Дювернуа и другие авторы) как субъекту под условие рождения приобретает не только практический, но и гуманистический смысл. Право не может безучастно относиться к коммерционализации процессов использования эмбрионов в медицинских и иных целях, к неконтролируемой торговле человеческими эмбрионами (главным образом абортированными зародышами), к попыткам клонирования человека [12]. С другой стороны, прямые запреты здесь неэффективны и осмелимся заявить, что негуманны (в отношении, например, тех людей, которые ожидают помощи от медиков и генетиков, связанной с их деятельностью в этом направлении). Поэтому законодатель должен стремиться к тому, чтобы отсечь то негативное, что появляется в данном процессе и не препятствовать тому, что способствует решению медицинских проблем, научно-гуманистическим исследованиям, решению проблем материнства-донорства (суррогатного материнства) [13] и других. Возможно, что общий принцип, которым здесь следует руководствоваться, состоит в том, что чем ближе в своем развитии зародыш к человеку (к моменту его рождения), тем в большей степени право должно усматривать в нём будущего своего субъекта.

Если момент рождения человека знаменует появление правового лица, то смерть человека, как обычно принято считать, прекращает существование субъекта права. При этом, как уже отмечалось, прекращение существования субъекта права и прекращение правоспособности обычно рассматриваются в качестве тождественных понятий. Такая позиция доминирует в немецкой юридической литературе, а также в российской. Что касается французских правоведов, то многие из них высказываются за необходимость признания субъектами не только живущих, но и умерших, например, такую позицию в прошлом веке отстаивал Р. Демог [14]. На наш взгляд, главное при решении данного вопроса руководствоваться тем принципиальным положением, что субъект права и «живое» физическое лицо — это разные лица (хотя и связанные правовой связью). Если исходить из этой посылки, то следует признать, что субъект права не исчезает со смертью человека, его правовые решения, волевые акты, нацеленные на будущее, продолжают осуществляться. Следовательно, субъект, понимаемый как правовая воля, продолжает свое правовое существование. Правоспособность как возможность лица быть субъектом права действительно прекращается, но, на наш взгляд, лишь на будущее (как способность принимать правовые решения, совершать правовые поступки в будущем). Что касается выраженной до момента смерти человека правовой воли, то она сохраняет связь с системой правопорядка, поддерживается и обеспечивается ею. Эрнст Цительман отмечал, что воля умершего имеет, несмотря на отсутствие тела, правовое действие и признается законом субъектом права [15]. Л.И. Петражицкий также полагал, что основные аксиомы учения о физических лицах неправильны, что правоспособность не прекращается непременно в момент смерти, что иметь права и обязанности могут умершие [16]. Одним из сторонников продолжения воли человека за пределы его физического существования был Б.Н. Чичерин, он писал по этому поводу: «Отвергать же возможность распространения воли за пределы физической жизни значит не понимать самого существа человеческой личности и вытекающего из неё права. Если цели человека простираются за пределы его жизни, если эти цели служат для него побуждением к деятельности, то он имеет неотъемлемое право требовать, чтобы воля его уважалась и после смерти, насколько этим не нарушается чужое право. Уважение к воле умершего есть дань, отдаваемая духовному естеству человека, признак высшего его достоинства, как разумного существа, которого мысль и воля не ограничиваются пределами физического существования, а простираются в бесконечную даль. Оно составляет вместе с тем и право живых, ибо на этом начале зиждется уважение к собственной их посмертной воле. Этим устанавливается связь поколений, которою держится всё человеческое развитие, связь вместе юридическая, нравственная и религиозная...» [17].

Н.Л. Дювернуа, обсуждая вслед за Виндшейдом, Дернбургом и другими известными авторами римскую конструкцию «лежачего наследства», считал, что наследственное имущество умершего нельзя считать безличным, что в данном случае имеет место преемственный переход силы, которую представлял собой умерший в юридическом обмене. Точно такой же характер имеет, по его мнению, правоспособность недееспособных субъектов, детей, душевнобольных, что недостаток деятельного фактора осуществления правоспособности не уничтожает её в основе; она поддерживается искусственно деятельностью других людей [18]. «Если бы один интерес наличных живых особей и отдельно взятая воля каждого определяли собою все содержание гражданского права, то система его институтов была бы несравненно уже той, какую мы видим в действительности» [19] - заключал он. Не вдаваясь в анализ приведенных Н.Л. Дювернуа и другими авторами аргументов по вопросу о собственнике наследуемого имущества до момента перехода его к наследникам [20], отметим лишь ту идею H.Л Дювернуа, что правовое лицо может существовать при определенных обстоятельствах и без своего физического носителя.

Аналогичную мысль высказывал и Д.И. Мейер: «Как рождение открывает правоспособность физического лица, так смерть её разрушает. Это вытекает из самого понятия о праве как мере свободы человека при сожительстве его с другими лицами. Но встречаются случаи, в которых кажется, что юридическая личность переживает физическое существование человека. Так, нередко бывает, что по смерти лица проходит несколько времени, прежде чем оставшееся после него имущество перейдет к другому лицу. Некоторые законодательства, а за ними и юристы действительно высказывают воззрение, что лежащее наследство (hereditas jacens) представляет лицо умершего, что юридическая личность его продолжает своё существование в этом наследстве» [21]. Правда, применительно к российскому праву Д.И. Мейер не находил «повода продолжить юридическую личность человека за пределы его земной жизни» [22]. Тем не менее воля лица, выраженная в праве, способна пережить самого индивида. Так, например, происходит при завещательном отказе (легате), когда завещатель возлагает на одного или нескольких наследников исполнение за счет наследства какой-либо обязанности имущественного характера в пользу одного или нескольких лиц - отказополучателей, которые приобретают право требовать исполнения этой обязанности (ст. 1137 ГК РФ); при возложении на одного или нескольких наследников по завещанию или по закону обязанности совершить какое-либо действие имущественного или неимущественного характера, направленное на осуществление общеполезной цели, либо обязанности содержать принадлежащих завещателю домашних животных, а также осуществлять необходимый надзор и уход за ними (ст. 1139 ГК РФ). Е.Н. Трубецкой полагал, что в случае безвестного отсутствия, когда сама возможность физического существования лица прекратилась, лицо все-таки является субъектом права: «Известный воздухоплаватель Андрэ, отправившийся открывать северный полюс, быть может, давно покоился на дне Ледовитого океана, когда право еще продолжало признавать субъекта права Андрэ, признавало его брачные, имущественные и другие права, доколе не истек установленный французским законом срок безвестного отсутствия. Стало быть, таким образом, субъект права и лицо живое, физически существующее, не совпадают между собой. Субъект права может продолжать существовать, когда соответствующий ему человек прекратил своё физическое существование» [23].



← предыдущая страница    следующая страница →
123456




Интересное:


Повышение правовой культуры
Охранительная функция российского права
Общая характеристика доктринального толкования норм права
Политическая динамика как элемент формы государства
Понятие и принципы законодательного процесса
Вернуться к списку публикаций