2014-02-22 14:09:02
ГлавнаяТеория государства и права — Особенности государства как субъекта права



Особенности государства как субъекта права


Праводееспособность государства

Всякая правовая личность, в том числе личность государства, традиционно в литературе определяется с помощью понятий правоспособности и дееспособности. Применительно к государству существуют диаметрально противоположные взгляды на то, какой правоспособностью оно обладает. Так, одна группа исследователей полагает, что в сфере гражданско-правовых отношений государство обладает специальной правоспособностью, осуществляет лишь те права и обязанности, которые предусмотрены законом [1]. Некоторые авторы считают, что государство обладает целевой правоспособностью, которая вытекает из той функции носителя публичной власти, которую в интересах всего общества выполняет государство [2]. Представляющий данную точку зрения А.А. Иванов, полагает, что правоспособность государства не может считаться специальной, ограниченной лишь теми возможностями, которые прямо предусмотрены законом, так как, во-первых, нигде не представлен исчерпывающий перечень полномочий государства, а, во-вторых, государство, принимая законы, само может установить более широкий объем своей правоспособности и ему в этом нельзя отказать [3]. Данная позиция в содержательном отношении представляет интерес, однако она не может рассматриваться в качестве самостоятельной с точки зрения разграничения правоспособности по признаку (критерию) наличия или отсутствия ограничений прав государства. Цель, понимаемая как оформленность, определенность воли [4], применительно к правоспособности государства означает ограниченность воли государства, но не внешнюю (в смысле иными субъектами права), а внутреннюю, как собственное ограничение правоспособности. Поэтому данная позиция не противостоит первому подходу, а лишь уточняет его с точки зрения характера и причин ограничения правоспособности. В дореволюционной литературе, как справедливо отмечал К. Анненков, юридические лица вообще признавались правоспособными только отчасти; их объем правоспособности, в том числе публичных юридических лиц, определялся (по мнению Д.И. Мейера, К.Д. Кавелина, К.П. Победоносцева, Пергамента и других) законами, положениями и уставами, а, согласно дополнению К.Д. Кавелина, и учредительными договорами [5].

Принципиально иная позиция состоит в признании универсальной правоспособности государства, в отличие от правоспособности граждан и частных юридических лиц [6]. Универсальный характер правоспособности государства определяется вне зависимости оттого, что некоторые элементы правоспособности, имеющиеся, например, у граждан (правовая возможность выступать наследодателем, быть автором произведений литературы, науки, искусства, субъектом семейно-правовых и некоторых иных отношений), у государства как субъекта права, отсутствуют. А.А. Пушкин применительно к советскому государству писал о том, что его нельзя рассматривать как обычное юридическое лицо, так как «оно само определяет порядок осуществления принадлежащих ему прав как субъекту гражданских правоотношений. К Советскому государству не применимы правила о возникновении и прекращении юридических лиц. Советское государство само определяет рамки своего участия в гражданских правоотношениях. Поэтому на него не распространяются и правила о специальной правоспособности, регулирующие деятельность юридических лиц. Советское государство обладает универсальной правоспособностью» [7]. Ко второму подходу, определяющему правоспособность государства в качестве универсальной, примыкает позиция, согласно которой государство обладает общей правоспособностью в сфере гражданско-правовых отношений [8]. Чисто с формальной точки зрения, очевидно, правы представители подхода, согласно которому государство обладает специальной, ограниченной правоспособностью, так как права и обязанности государства определены законом и часть тех правовых возможностей, которые имеются у других субъектов права, у государства отсутствует. Но это справедливо лишь с формальной стороны. В сущности же политическое (неправовое) государство, как властвующий и суверенный субъект, никем не может быть ограничен в своей правоспособности. Собственные правовые самоограничения лишь доказывают его суверенность и не изменяют его природу, политическое государство живет по своему собственному праву, оно само устанавливает для себя юридические ограничения, само же их и отменяет. Отсюда, с принципиальной точки зрения оно является субъектом с универсальной правоспособностью, лицом, формирующим собственной политической волей свое особое право, устанавливающим, изменяющим и отменяющим правоспособность для других субъектов - граждан и юридических лиц. Это лицо, которое стоит над всеми другими субъектами права и само определяет их и свою правовую личность, включая правоспособность.

Ранее нами отмечалось то обстоятельство, что правоспособность как абстрактное свойство субъекта права некорректно раскрывать посредством перечисления всех тех прав и обязанностей, которыми обладает правовое лицо.

Применительно к политическому государству как субъекту власти, который никем неограничен в своих правовых возможностях, способен создавать своё собственное право, данный вывод особенно актуален. Описание правоспособности через установление исчерпывающего перечня прав и обязанностей лица может иметь какой-то смысл по отношению к той категории субъектов права, которые обладают уставной или целевой правоспособностью, являются производными от основных субъектов права, создаются ими для осуществления конкретных целей и задач. Для тех же лиц, которые сами являются творцами права, первичными его субъектами, такой способ определения правоспособности является вдвойне некорректным.

В силу особой, политической природы государства в его правоспособности многими авторами выделяются два начала: частноправовое, которое выражается в классической конструкции юридического лица, и публично-правовое, выражаемое в особом статусе авторитарного, властвующего субъекта, устанавливающего для себя особые, исключительные права, преимущества и навязывающего свою волю иным субъектам права. В истории юриспруденции существовал период, когда личность государства раздваивалась, выделялась патримониальная личность и собственно субъект власти. Леон Дюги обращал внимание на различие подходов немецких и французских юристов по данному вопросу. Немецкие юристы, по его мнению, долгое время настаивали на том, что патримониальная личность государства, именуемая фиском, разнится от его личности как субъекта публичной власти. Французские же юристы принципиально возражали против этого. Часть из них (Мишу, Ориу и др.) полагало, что государство образует лишь одно, единое юридическое лицо, являясь в правовом мире в двух видах (как публичная власть или как носитель имущественных прав). Другая часть (Бертелеми и др.) считала, что только патримониальное государство является юридическим лицом, публичная же власть - нет [9]. С замечанием Л. Дюги по поводу различий подходов немецких и французских юристов можно согласиться, но лишь с той оговоркой, что далеко не все немецкие авторы придерживались первого подхода. В частности Г. Дернбург писал о том, что «личность государства — едина, нераздельна. Этот принцип не нарушается тем обстоятельством, что управление государственным имуществом распределено между различными ведомствами...» [10]. Сам Л. Дюги также считал, что государство как юридическое лицо является носителем не только прав публичной власти, но и патримониальных прав. Оно обладает не только правами, но и патримониальными обязательствами [11].

В российской дореволюционной юридической науке личность государства главным образом признавалась единой. В частности, один из первых российских цивилистов, Д.И. Мейер критически высказывался в адрес тех, кто признавал имущество, принадлежащее государству, субъектом права, называя его казной. Он писал: «Итак, представляются два юридических лица, имущество государства и само государство, из которых одно составляет собственность другого. Но это явное противоречие: лицо тем и разнится от вещи, что имеет самостоятельное бытие, тогда как принадлежность в собственность поглощает личность. Но не должно смешивать казну с государством в других отношениях, как это делается иногда: государство не только субъект имущественных прав, но ему принадлежат и другие права. Например, государство занимается воспитанием юношества: эта деятельность и права, связанные с нею, не имеют ничего общего с деятельностью казны. Или государство призревает бедных, помогает больным, вступает в сношения с другими государствами, производит суд и расправу: все это отношения иного рода, чем отношения имущественные» [12]. Таким образом, Д.И. Мейер рассматривал государство в качестве единого субъекта права, а казну понимал как одну сторону (одно качество) его деятельности, правовой личности государства, а именно: государство в сфере имущественных отношений, в юридическом быту.

К.Д. Кавелин также рассматривал казну ни в качестве особого юридического лица, отличного от государства, ни как особое ведомство, а лишь как совокупность юридических имущественных и обязательственных отношений государства, понимаемого как единое целое, с составляющими его элементами. Для него государство, как казна, является таким же лицом в юридическом смысле, каким является лицо физическое [13]. Аналогичным образом рассматривал государство Г.Ф. Шершеневич, он писал: «Публичные юридические лица устанавливаются помимо воли частных лиц. Между ними самое видное место занимает казна, представляющая государство с хозяйственной его стороны. Это один субъект, несмотря на то, что эта хозяйственная деятельность осуществляется разными органами» [14]. К. Анненков разделял указанную позицию, полагая, что именно государство является субъектом имущественных прав, что казна - это и есть государство как имущественный субъект [15]. Более того, в самом законе (X том, ст. 698) казна рассматривалась в качестве одного из субъектов гражданских прав, наряду с физическими лицами; из анализа которого многие вышеназванные авторы делали вывод о том, что под казной следует понимать именно государство.

Истоки данных представлений лежат в римском праве, где казна (фиск) рассматривалась в качестве государства, взятого в его имущественном аспекте. В.Б. Ельяшевич отмечал, что господствующее мнение издавна давало совершенно определенный ответ по происхождению фиска, которое заключается в том, что первоначально фиск является частным имуществом принцепса, но постепенно превращается в государственное имущество, его процесс превращения завершается исчезновением созданной еще в республиканский период под властью сената государственной казны (aerarium populi Romani), которая постепенно низводится до роли городской кассы; с этого времени фиск становится воплощением имущественной стороны государства. Он является юридическим лицом, выступающим в обороте наравне с частными лицами [16]. Сам В.Б. Ельяшевич, правда, пытался оспорить господствующее мнение в отношении фиска, но, как представляется, в полной мере ему это не удалось. Более осторожный в своих оценках по данному вопросу Н. Суворов, признавая в известной степени справедливость доводов, как сторонников, так и противников признания гражданской правосубъектности римского государства, всё же пришел к выводу о том, что под «...фиском, с точки зрения догмы римского права, нужно понимать, государство, как хозяина государственного имущества» [17]. Из современных авторов можно, например, отметить Д.В. Дождева, который также полагает, что «...со временем fiscus стал восприниматься как самостоятельный субъект права, юридическое лицо, специфика которого определялась рядом привилегий административного характера» [18]. Е.А. Флейшиц, напротив, считает, что в Риме «начавшая пробивать себе путь идея государства, как носителя частных имущественных прав, была оттеснена воплощением государства в личности princepc'a» [19]. Для нас в данном случае важным является в конечном счете не то, в какой степени соответствуют или не соответствуют исторические факты, относящиеся к римской государственности, нашим современным представлениям о государстве, как субъекте гражданско-правовых отношений, а то, что сами эти представления формировались под влиянием Рима, что истоки нашего правосознания в этой части явно имеют римские корни.

Что касается проблемы корректности определения государства как фиска и вытекающих из этого определения выводов, то, на наш взгляд, - это проблема скорее методологического порядка. Она касается не римского правосознания, а нашего собственного, современного правосознания. Данная проблема заключается в аналитическом характере современного правоведения, она - следствие аналитического сознания, ориентирующего на разделение всего и вся по определенным, достаточно жестким, критериям. Данные критерии провоцируют соответствующие им выводы по типу: либо - либо (либо государство - субъект частного права, гражданско-правовых отношений - либо не субъект). Здесь нет полутонов, нет переходов, есть «да» или «нет».

Аналитическое правосознание не замечает своей односторонности и прямолинейности, но, главное, оно не видит оснований для дальнейшего синтеза. Оно оказывается еще не совсем сформировавшимся, не готовым к объединению разделенных им самим же элементов (включая частное и публичное право) в одну целостную систему. Оно в этом отношении оказывается более ущербным, чем оцениваемое им римское правосознание, относившееся с великой осторожностью ко всяким резким, «жестким» дефинициям. Данное сознание вовсе не заслуживает упрека И. Канта по поводу того, что оно все еще не сформулировало понятия права. На наш взгляд, оно в принципе не может его сформулировать, так как понятие права не является аналитическим, это понятие синтетическое. Аналогичным образом понятие государства как субъекта права является синтетическим и не может быть сформулировано лишь посредством теоретического анализа.

Когда В.Б. Ельяшевич и другие авторы обращают внимание на то, что римское государство республиканского периода является собственником движимого и недвижимого имущества, стороной в арендных отношениях, иных гражданско-правовых обязательствах, использует способы обеспечения обязательств (пусть и отличные от тех, которые использовались другими лицами), и вместе с тем делают вывод о том, что римское государство, «все его юридические отношения стояли вне гражданского права» [20], то это есть проявление аналитического радикализма. Как, впрочем, и прямо противоположные выводы других авторов, утверждающих, что римское государство с незапамятных времен было субъектом гражданского права.

Существенное отличие современного российского гражданского законодательства по сравнению с дореволюционным состоит в том, что государственная казна (ст. 214 ГК РФ) рассматривается в нем не в качестве субъекта права, а как объект права, как имущество (средства соответствующего бюджета и иное государственное имущество, не закрепленное за государственными предприятиями и учреждениями); аналогичным образом в качестве объекта права рассматривается муниципальная казна (ст. 215 ГК РФ), хотя еще в советском праве (ст. 19 ГК РСФСР 1922 г.) государственная казна определялась в качестве субъекта права. Такое кардинальное изменение подхода к пониманию казны (от субъекта к объекту права), на наш взгляд, едва ли оправдано. Во-первых, объективация представлений о казне приводит к различным терминологическим противоречиям, несуразностям. Например, возникает вопрос, как в контексте приведенного законодателем определения казны следует понимать такие широко распространенные юридические термины как: «казенное предприятие», «казенной имущество» и т.п.? Если предприятие — это объект права, имущественный комплекс (ст. 132 ГК РФ), а казна - это нераспределенное, незакрепленное имущество, то казенное предприятие - это незакрепленный за субъектами права имущественный комплекс? Или имущество, которое «принадлежит» другому имуществу? Аналогичные вопросы возникают по поводу так называемого «казенного имущества». Но это лишь внешняя сторона вопроса, вторым, более важным, следствием такого подхода к пониманию казны является то, что законодатель (подобно Г.Ф. Шершеневичу) по существу покусился на юридическую (гражданско-правовую) личность государства, он поторопился опредметить эту личность, превратить её в груду имущества. Он спешит подменить личность государства и водрузить на её место имущественную массу. Но данная подмена не решает проблему фиска, казны, напротив, она от этого еще более усложняется. Естественно, что гражданско-правовая реальность не может существовать без правовой личности государства, имущество не может представлять само себя в правовых отношениях, гражданско-правовая реальность неизбежно требует правовой личности государства.

Покушение на патримониальную личность государства со стороны современного российского законодателя на этом не заканчивается. Вторая угроза для неё заключается в том, что законодатель не признает государство в качестве юридического лица. В ст. 124 ГК РФ определено, что Российская Федерация, субъекты Российской Федерации и муниципальные образования выступают в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, на равных началах с иными участниками этих отношений - гражданами и юридическими лицами; что к вышеназванным субъектам применяются нормы, определяющие участие в гражданско-правовых отношениях юридических лиц, если иное не вытекает из закона или особенностей данных субъектов. Отсюда следует, что государство (Российская Федерация, субъекты Российской Федерации), а также муниципальные образования - это особые субъекты права, не относимые ни к юридическим лицам, ни к гражданам. Это нечто такое, что внешне (как правовой субъект) похоже на юридическое лицо, но не является таковым. Законодатель намекает на то, что это неведомая правовая личность обладает какими-то особенностями, присущими только ей, но при этом не называет их. Возможно, он полагает, что, определяя государство как нечто такое, к чему, в общем (за некоторыми исключениями), применимы нормы, касающиеся юридических лиц, он установил правовую личность государства, однако в теоретическом плане следует признать, что созданный им новый субъект права является «черной дырой», правовой пустотой, тем нечто, которое не определено. Не создав новую правовую личность, не определив её, он в то же время нанёс существенный урон самой идее юридического лица. Если ранее за юридическим лицом всегда оставалась возможность отрицательного определения, как лица, противостоящего физическому лицу (индивиду), то теперь в теоретическом плане данная возможность утрачивается. В связи с этим уже два субъекта права (государство и юридическое лицо) оказываются в неопределенном состоянии.

На наш взгляд, государство как субъект права не следует выводить за рамки понятия юридического лица. Скорее целесообразно расширить эти рамки, рассматривая данное понятие в качестве общеправового, имеющего смысл не только для частноправовой сферы, но и для всего права в целом, включая публично-правовые отношения. Принципиального различия между правовым лицом государства и любым другим юридическим лицом не существует: государство, как и всякое иное юридическое лицо, есть обособившиеся от человека его правовые свойства, качества, его правовая личность. По своей правовой природе государство остается юридическим лицом, сохраняя его свойства. Вместе с тем, оно имеет одну существенную особенность, отличающую его от других видов юридических лиц. Данная особенность заключается, как уже отмечалось, в том, что государство создается во имя права, как корпорация, имеющая целью обеспечение правового взаимодействия, правовой коммуникации людей. Отсюда оно должно быть юридическим лицом не только по форме, но и по своей идее, оно должно осуществлять не особую волю отдельных лиц в составе народа, а общую волю своих граждан. Как правовое лицо оно живет правовой связью, в отличие от политического государства, которое существует за счет разделения общества на властвующих и подвластных.



← предыдущая страница    следующая страница →
123456789




Интересное:


Понятие теократии
Иные формы государственных образований
Недемократические режимы, их особенности и виды
Особенности государства как субъекта права
Теократия как идеал
Вернуться к списку публикаций