2014-02-12 13:14:06
ГлавнаяТеория государства и права — Проблемы реализации института давности в РФ



Проблемы реализации института давности в РФ


Понятие и условия эффективности института давности.

Очевидно, что ценность любого теоретического исследования во многом определяется его применимостью в практической сфере. В этом случае, полагаем, любая теория тем или иным образом должна способствовать совершенствованию практической юриспруденции, повышению эффективности исследуемых правовых феноменов.

Между тем, по вопросу о том, что следует понимать под эффективностью правовых норм, среди исследователей нет еще полного единства взглядов. Большинство авторов, исходя из понимания права как средства руководства обществом, считают, что эффективность правовой нормы определяется тем, насколько ее реализация способствует достижению целей, поставленных перед правовым регулированием (то есть степенью достижения соответствующих целей).

С этой точки зрения эффективность права определяется как «соотношение между фактическими результатами действия нормативноправовых предписаний и теми социальными целями, для достижения которых они были приняты» [1].

При таком подходе решение вопроса об эффективности нормы, на наш взгляд, приобретает односторонний, внеисторический характер, проявляется формально-нормативный подход к праву. Можно согласиться с теми авторами [2], которые полагают, что трудности соотнесения цели и результата проявляются в том, что практически данное отношение в качестве показателя эффективности почти не используется, поскольку показатель цели уже присутствует в скрытом виде в показателе результата. Результат в том смысле, в котором он подвергался анализу в большинстве исследований, может пониматься лишь как осуществленная в некоторой части цель. В противном случае он просто отсутствует и не может получить количественную оценку.

Поэтому предложения оценивать эффективность закона по отношению результата к заключенной в норме цели либо не реализуются полностью, либо сводятся к оценке какого-либо одного из возможных эмпирических референтов ее действия, а не результата как такового.

Как справедливо заметил М.Д. Шаргородский, может иметься в виду уже достигнутый результат [3]. Однако для действующей правовой нормы такое положение не возможно, по крайней мере до тех пор, пока она не отменена.

Вне зависимости от желания авторы целевой концепции ориентируют на определение эффективности по результату, который уже полностью проявился. Определение же той временной грани, когда все многообразные последствия нормы в различных сферах общественной жизни, даже после ее отмены, исчерпают себя, представляет собой непреодолимую проблему.

Иначе говоря, определять эффективность по отношению между результатом и целью проблематично не только потому, что у отдельной нормы редко имеется особая цель, но еще и потому, что полный результат действия этой нормы на момент исследования никогда не известен.

Даже если рассматривать действие закона в отношении индивидов, а не социальных групп, то и тогда очевидно, что результат такого действия зависит не только от права, но и от множества социальных характеристик рассматриваемого субъекта [4].

К подобному выводу уже приходил и М.Д. Шаргородский, анализируя возможность выделения самостоятельного эффекта уголовного наказания для определения его эффективности. «Для этого требовалось бы выделить из общего очень сложного в этом случае процесса взаимодействия только наказание как действие и динамику преступности или рецидива как его последствия, однако, такое исследование нам не представляется ни теоретически, ни практически возможным...» [5]. И далее он поясняет, почему такая операция невозможна: «это будет показательно, так как в сравниваемые периоды действуют, кроме системы наказаний, другие и притом значительно более мощные, детерминирующие преступность обстоятельства...» [6]. Большие трудности на этом пути видит и Г.А. Злобин [7].

Исключение из процесса определения эффективности правовых норм всех моментов, характеризующих механизм их действия, специальное выделение условий, которые только способствуют или препятствуют достижению целей правового предписания, также оказывается трудно осуществимым. Как отмечал В.И. Никитинский, многие социальные обстоятельства, а не качества самого нормативного предписания, зачастую предрешают вопрос об эффективности нормы [8].

Другим фактором, несколько запутывающим проблему, является попытка решать вопрос об эффективности законодательства в дихотомическом плане. Предлагается ответить на вопрос - эффективна норма или не эффективна? В действительности же вряд ли удастся в отношении какого-либо нормативного акта получить исчерпывающий ответ. Научная функция понятия эффективности, по-видимому, в этом не заключается.

Эффективность представляет собой одну из многих характеристик механизма действия правовой нормы, относящихся лишь к промежуточным продуктам того действия. Оно не отражает специфического, собственного качества нормы как чего-то совершенно самостоятельного и поэтому не выполняет роли определителя этого качества как хорошего или плохого.

Таким образом, оценка эффективности права с точки зрения достижения цели носит ограниченный характер. Ведь правовые нормы — это не разовое управленческое решение, а предписание, действующее длительное время. Оно воздействует на мотивацию человеческих поступков, и принятие правовой нормы - это не только, а подчас и не столько средство достижения конкретной цели, сколько изменение социальной ситуации, в которой действуют люди.

Поэтому ограниченность оценки эффективности правовых норм преодолевается посредством достижения юридического консенсуса как адекватного понимания смысла и ценности правовых предписаний всеми членами общества.

Дело в том, что юридические нормы призваны решать одну из важнейших задач права — отражать различные, зачастую не совпадающие интересы субъектов, между которыми не всегда достигается согласие и сближение позиций. Справедливо заметила В.В. Лапаева, что в настоящее время есть все основания утверждать, что наиболее слабым звеном в системе правовых факторов эффективности действия российского законодательства являются низкое качество законов, их неадекватность социальным реалиям, неспособность законодательства обеспечить согласование социальных интересов в рамках правообразующего процесса [9].

Для нас, исходя из понимания права как предшествующего закону явления, его причины, а не следствия, наиболее справедливым кажется определение эффективности как «определенного количественного показателя, отражающего степень соответствия реальных отношений типовой мере, содержащейся в конкретном акте» [10]. Соответственно, эффективность института давности может быть определена как степень соответствия норм института давности реальным общественным закономерностям, складывающимся в сфере его регулирования.

Подобный подход к определению эффективности института давности, на наш взгляд, соответствует пониманию права как объективной реальности, побуждает законодателя к глубокому анализу реально существующих социальных закономерностей и точному отражению их в тексте законов. При такой постановке вопроса не возникает проблемы вычленения «чистого действия» или «чистого результата» нормативного акта. Уже из сказанного ранее, по-видимому, ясно, что такое «чистое» действие ничему в действительности не соответствует.

При этом решение вопроса о правильности отражения типовой меры в конкретных законодательных положениях о давности не может быть осуществлено посредством измерения или той или иной эмпирической процедуры. Ответ на него дает в первую очередь вся общественно-историческая практика и лишь во вторую — общесоциологическая теория в той степени, в которой она способна выполнять функцию опережающего отражения. Его решение поэтому не под силу одной лишь юридической науке или, тем более, одним лишь юридическим учреждениям.

Что же касается условий эффективности действия института давности, то логично будет классифицировать их по основанию, связанному с элементами механизма действия права. С этой точки зрения данные условия будут относиться, во-первых, к правовым нормам, образующим институт давности; во-вторых, к деятельности правоприменительных органов; в-третьих, к особенностям правосознания и поведения граждан, соблюдающих или нарушающих требования правовой нормы [11]. При этом следует отметить, что вторая и третья группа условий во многом определяются первой. То есть, правосознание и поведение граждан, равно как и деятельность правоприменителя зависят от соответствующих правовых предписаний.

Другие же субъективные свойства граждан и правоприменителя, влияющие на эффективность реализации института давности, полагаем, не входят в предмет исследования юридической науки. Речь в этом случае должна, на наш взгляд, идти об экономических, культурных, нравственных особенностях, влияющих на реализацию права.

Условия эффективности, относящиеся к нормам института давности, можно иными словами обозначить как совершенство законодательства. Под этим прежде всего имеется в виду соответствие принимаемых правовых норм тем общим и конкретным социально-экономическим, идеологическим, культурно-психологическим, организационным условиям, в которых они будут действовать, а также их качественное технико-юридическое оформление, отсутствие формально-логических противоречий.

Особенностью института давности является то, что особое место в его юридической конструкции занимают нормы, устанавливающие непосредственно сроки давности. В связи с этим важным фактором, влияющим на эффективность рассматриваемого института, является правильный с точки зрения соответствия реально существующим социальным закономерностям выбор длительности давностных сроков. Для того, чтобы понять как этот фактор важен для эффективного действия института давности достаточно лишь представить какие последствия может иметь установление, например, не трехлетнего, а пятидесятилетнего срока исковой давности или же трехнедельного срока привлечения к уголовной ответственности.

С другой стороны, пожалуй, ничто в исследуемом институте так не варьировалось в разных государствах и отраслях права, как сами сроки давности. Поэтому из этого потрясающего многообразия логично возникает вопрос о том, имеют ли конкретные давностные сроки под собой какую-либо объективную основу, или они основаны исключительно на субъективном представлении законодателя об их оптимальном размере? Если не считать упоминания К.И. Скловского о том, «что установленный в римском праве двухлетний срок для приобретения земельных участков в отличие от годичного для движимостей был продиктован двухлетним севооборотом» [12], пожалуй, никаких проявлений этой объективной основы в литературе не исследуется. Говорить о жесткой детерминированности сроков в настоящее время нельзя.

По большому счету, может показаться, что на сегодня тот или иной конкретный срок в каждом отдельном законодательстве (в том числе и в отечественном) обусловлен, главным образом, не какими-то объективными факторами, а субъективной позицией разработчика соответствующих законодательных положений и, как правило, сложившимися традициями конкретного законодательства.

Нельзя точно выделить объективную причину, по которой срок необходимым образом установлен именно таким (скажем, пять лет, а не пять лет и три месяца), современное общество и право — слишком сложные организмы для такого упрощения. Но упомянутая субъективность, конечно, вовсе не предполагает отсутствия учета нужд общества и общественных закономерностей. Напротив, обычно субъективная позиция как раз и формируется на основе изучения этих объективно существующих нужд и потребностей, чтобы установить оптимальный срок давности.

Ориентиром обычно служат сроки, ранее использовавшиеся в законодательстве, и недостатки, выявившиеся в период их применения. Пример этому - опубликованные размышления разработчиков Гражданского уложения Российской Империи: «...срок давности полагается десятилетний одинаково как в недвижимых, так и в движимых имуществах. Это однообразие едва ли может быть оправдано ввиду значительного различия, существующего между теми и другими имуществами»; «десятилетний срок на приобретение по давности недвижимых имений слишком краткий...»; «десятилетний срок давности является недостаточным в особенности для случаев незаметного и постепенного завладения отдельными участками имения в виде пустошей, пастбищ, сенокосов...» [13]. Как результат - сегодня мы имеем законодательно закрепленную разницу сроков приобретательной давности в отношении движимого и недвижимого имущества, и срок в 15 лет (вместо 10) в отношении недвижимости.

Однако подобный метод установления продолжительности давностных сроков, когда наиболее эффективный вариант отыскивается на основе предшествующей практики, исторического опыта, может быть применен лишь когда такая практика и опыт существуют. Что же делать когда устанавливаются новые сроки давности, как, например, произошло в налоговом, таможенном праве? В этих случаях какие-либо традиции и предшествующий опыт отсутствуют. Возникает необходимость определить если не четкие критерии длительности сроков давности (что вообще, полагаем, невозможно), то хотя бы выработать общий методологический подход к установлению наиболее эффективных сроков давности.

Как было сказано, для того, чтобы срок давности оказался эффективным — он должен отражать реальные общественные закономерности. В реальности любое субъективное право не может существовать бесконечно хотя бы в силу смертности управомоченного, обязанного лиц или самого объекта прав. Значительную роль в этом случае оказывает общественное сознание, идеи гуманизма и справедливости, согласно которым преступник не может бесконечное время находиться под угрозой наказания, так же как и ответчик не может бесконечно ожидать иска.

Другой вопрос, что каждый случай индивидуален - в одном случае право «умирает» через год, а в другом аналогичном случае — через 30 лет. Но если срок давности будет установлен, скажем, в 50 или даже 100 лет, то с полной уверенностью можно будет сказать, что все права погашенные давностью давно уже отмерли в реальности.

Риск, что институт давности ущемит субъективное право, - тем меньше, чем длиннее давностный срок, и наоборот. И если бы законодатель, устанавливая институт давности, поставил себе задачей совершенно избежать этого риска, то ему осталось бы назначить очень большой срок, - такой за пределами которого «оживление» субъективного права представлялось бы совершенно невероятным. Но задача законодателя, конечно, не в этом: в его глазах важна положительная сторона института, ему важно дать обществу ту пользу, какую способен принести институт давности, довести эту пользу до maximuma. А с этой точки зрения чересчур продолжительный срок не годится.

Законодателю дорого с одной стороны охранить прочность, нерушимость права; это соображение говорит об удлинении срока до такого предела, за которым институт давности будет прекращать лишь то право, которое естественным образом прекратило свое существование; а с другой стороны - дорого устранить продолжительную неопределенность юридических отношений. Это соображение говорит за срок по возможности короткий — дабы свести неопределенность отношений до minimuma. Надо, следовательно, найти такой срок, который, будучи достаточно кратким в интересах юридического порядка, в то же время был бы и достаточно продолжительным в интересах субъекта права.

В этой связи, довольно интересной представляется методология нахождения наиболее эффективного срока Давности, предложенная А.Л. Боровиковским [14]. Автор предлагает представить время в виде дороги, по которой движутся и естественно «вымирают» права. Законодатель должен оглянутся на дорогу и мудро найти тот пункт, где надлежит поставить веху давности. Вот приблизительно найден (или предположен) пункт, где вымерла уже 1/3 прав; можно ли здесь ставить веху, - то есть объявить, что на этом пункте считаются уже погибшими все права? - конечно, нельзя, еще рано. Вот пункт, где погибла целая половина прав, но поставить веху рано и здесь; интересы не равны: выбор идет между правом и бесправием, хотя последнее и небезосновательно претендует занять покинутое правом место. Даже и там, где можно считать вымершими % прав, - все-таки рано «насильственно умертвить еще остающихся в живых». Но вот - пункт, где можно с уверенностью счесть «вымершими» громадное большинство прав; на весах законодателя право тяжеловесно, бесправие легковесно; но наконец количество превысило качество. Здесь поставим веху. Пожертвуем малым для большего. Здесь объявляется, что все в течение такого-то времени задавнившиеся права считаются «погибшими безвозвратно». Для громадного большинства - это только регистрация смерти. Но для немногих исключительных случаев - это является «умерщвлением» права; неизбежное зло, оправдываемое несомненно перевешивающей пользой.

Иными словами, в процессах, нерушимость права должна быть господствующим явлением; разрушение права давностью должно быть явлением редким, исключительным. Если значительный процент общего числа споров о данного рода праве решается давностью — значит, существующий давностный срок слишком короток: страдает прочность права. Разрушение его давностью, которое должно быть явлением исключительным, проявляется чаще, чем это подобает исключению. Возможно, что исключения оказываются даже подавляющими правило, тогда, очевидно, что срок вопиюще короток. И наоборот: процессы решаются давностью весьма редко, а, пожалуй, и никогда ею не решаются - это дает повод обсудить: не следует ли укоротить давностный срок, без серьезного риска посягнув на прочность прав.

Таким образом, законодателю желательно, конечно, установить правило абсолютно справедливое, - такое, которое было бы одинаково справедливо для всех без исключения случаев. Но если нельзя установить правила абсолютно справедливого, как это происходит в институте давности, то рационально остановиться на правиле, справедливом для огромного большинства случаев, - даже и рискуя тем, что в исключительных случаях применение его окажется не вполне справедливым.



[1] См., например: Эффективность правовых норм / Кудрявцев В.Н., Никитинский В.И., Самощенко И.С., Глазырин В.В. - М., 1980. - С. 22.

[2] Эффективность действия правовых норм / Под ред. Пашкова А.С., Явича Л.С., Фомина Э.А. - Л., 1977. - С. 35.

[3] Шаргородский М.Д. Наказание, его цели и эффективность. - Л., 1973. - С. 58.

[4] Однако это не означает, что проблема «чистого» действия института давности или отдельных его составляющих полностью лишена смысла. При этом надо лишь осознавать, что речь идет о теоретической конструкции, наподобие «идеального газа» или «идеального черного тела» (которых, как известно, в природе не существует). Смысл таких идеализаций состоит в получении удобного неизменного эталона для теоретических рассуждений и практических расчетов. Здесь, по-видимому, можно добиться каких-либо результатов в измерении эффективности отдельных норм института давности, но в какой степени они будут адекватны действительности, покажет время.

[5] Шаргородский М.Д. Указ. соч. - Л., 1973. - С. 69.

[6] Там же. - С. 70.

[7] Злобин Г.А. О методологии изучения эффективности уголовного наказания в советском уголовном праве и криминологии // Вопросы предупреждения преступности, Вып.1. - М., 1961.-С. 64.

[9] Лапаева В.В. Современное российское законодательство: основные слагаемые эффективности // Проблемы общей теории права и государства / Под ред. В.С. Нерсесянца. - М., 1999. - С. 513.

[10] Эффективность действия правовых норм / Под ред. Пашкова А.С., Явича Л.С., Фомина Э.А. - Л., 1977. - С. 36.

[11] Эффективность правовых норм / Кудрявцев В.Н., Никитинский В.И., Самощенко И.С., Глазырин В.В, — М., 1980. — С. 80.

[12] Скловский К.И. Собственность в гражданском праве. - М., 1999. - С.238.

[13] Цит. по: Лисаченко А.В. Приобретательная давность в российском гражданском праве. - Урал. гос. юрид. акад., 2000. - С. 12.

[14] Боровиковский А.Л. Давность// Отчет судьи: в 3-х т. - Т.2. - М., 1903. - С. 16.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Основные формы выражения норм права
Порядок внесения законопроектов в Государственную Думу и другие законодательные органы
Понятие и место принципа состязательности в системе принципов права
Механизм разрешения юридических коллизий: проблемы оптимальности и эффективности способов и процедур
Правоспособность, ее роль и значение в формировании субъекта права
Вернуться к списку публикаций