2015-04-26 18:43:03
ГлавнаяГражданское право и процесс — Односторонние сделки в гражданском праве Российской Федерации



Односторонние сделки в гражданском праве Российской Федерации


Видовые признаки односторонних волеизъявлений в гражданском праве.

Новеллой Гражданского кодекса РФ является п. 2 ст. 154, который определяет, что для совершения односторонней сделки в соответствии с законом, иными правовыми актами или соглашением сторон необходимо и достаточно выражения воли одной стороны.

Рассматривая это определение в целях конструирования понятия односторонней сделки, необходимо остановиться на анализе отдельных его элементов.

Начнем с толкования этой нормы. Определяемым понятием является понятие односторонней сделки. Родовой признак, который присущ как односторонним, так и двухсторонним сделкам, а именно, направленность действий на возникновение, изменение или прекращение гражданских прав и обязанностей, не содержится в данной норме. Поэтому, указанную дефиницию можно охарактеризовать как неполную, содержащую менее четырех элементов построения [1]. Видовыми отличиями данного определяемого понятия являются: во-первых, закрепление на законодательном уровне оснований возникновения односторонних сделок; во-вторых, определение односторонней сделки как выражения воли, т.е. волеизъявления; в-третьих, указание на то, что для совершения односторонней сделки необходимо и достаточно выражения воли одной стороны.

Несомненным достоинством формулировки, содержащейся в п. 2 ст. 154 ГК РФ, является законодательное закрепление оснований возникновения односторонних сделок. Полагаем, что этот вопрос заслуживает более детального рассмотрения. Односторонняя сделка может возникнуть на основании императивного предписания нормы права. В этом случае правила этой нормы не могут быть заменены какими-либо иными требованиями, установленными его участниками. Так, лицо, объявившее публично о выплате денежного вознаграждения, обязано выплатить денежную награду любому, кто совершит указанное в объявлении правомерное действие (п. 1 ст. 1055 ГК РФ). Приведенный пример, однако, не означает, что для возникновения односторонней, сделки всегда требуется прямое указание закона. Представляется, что такое положение характерно для государства с разрешительным типом регулирования общественных отношений. В условиях правового, демократического государства законодатель чаще устанавливает рамки, границы поведения управомоченного лица, предоставляя самому субъекту выбрать возможный вариант действий.

Норма права, содержащаяся в законе или ином правовом акте, может выступать лишь общей предпосылкой совершения гражданско-правовой сделки. Возникновение односторонней сделки в таком случае зависит от наличия дополнительного правового основания - правоотношения. Наибольший интерес по рассматриваемому нами вопросу представляют взгляды Б.Б. Черепахина. Б.Б. Черепахин приходит к выводу, что для того «чтобы кто-либо мог своей односторонней волей произвести правовые изменения, связывающие другое лицо: а) возложить на него обязанности... б) прекратить или умалить право другого лица, необходимо обладать особым правомочием, основанным на правовой норме или же на правоотношении, в котором субъект одностороннего волеизъявления уже состоит с лицом, по отношению к которому он вправе осуществить свою одностороннюю волю» [2]. Данная точка зрения нашла поддержку в работах С.С. Алексеева [3], М.И. Брагинского [4], О.Н. Садикова [5]. Напротив, Р.О. Халфина, комментируя содержание ст. 154 ГК РФ, отмечает, что «Указание на соглашение сторон в данном контексте вызывает сомнения» [6].

Считаем, что есть все основания, чтобы присоединиться к первой точке зрения, тем более, что она нашла воплощение в действующем законодательстве. Гражданский Кодекс РФ (ст. 155) содержит норму, которая предусматривает, что односторонняя сделка может создавать обязанности для других лиц в случаях, установленных законом или соглашением с этими лицами.

Сущность этой новеллы может быть раскрыта через рассмотрение института банковской гарантии. Характеристика банковской гарантии как односторонней сделки основывается на норме, устанавливающей правило о вступлении банковской гарантии в силу со дня ее выдачи, если иное не предусмотрено в гарантии (ст. 373 ГК) [7]. Не касаясь значения банковской гарантии для гражданского оборота, затронем лишь вопрос, имеющий принципиальное значение для предмета нашего исследования - об основаниях ее выдачи. Так, п. 2 ст. 369 ГК РФ определяет, что за выдачу банковской гарантии принципал уплачивает гаранту вознаграждение. Это правило может быть прочитано следующим образом: за выдачу банковской гарантии принципал обязан уплатить гаранту вознаграждение. При таком толковании обязанность принципала предусмотрена ст. 369 ГК РФ, а, следовательно, для совершения односторонней сделки - выдачи банковской гарантии не требуется дополнительного правового основания. Иную позицию по данному вопросу занимают судебные органы: «Вопрос о возмездности (или безвозмездности) банковской гарантии касается только отношений гаранта и принципала и не может рассматриваться в качестве основания к отказу гаранта в удовлетворении требований бенефициара» [8]. Такой подход представляется более правильным. Правовая норма, содержащаяся в ст. 369 ГК РФ, не носит императивного характера, а значит не является и достаточным основанием для одностороннего возложения гарантом обязанностей на принципала.

В нашей цивилистической литературе высказано мнение, согласно которому «...должник по какому-либо обязательству, обращаясь к банку с просьбой дать гарантию (совершить одностороннюю сделку), тем самым одновременно предлагает установить обязательственные отношения между ним и банком (оферта). Удовлетворяя данную просьбу должника, банк дает гарантию (совершает одностороннюю сделку) и одновременно тем самым выражает согласие на вступление в обязательство с должником (акцепт) [9]». Такая конструкция представляется нежизнеспособной ввиду следующих моментов. С одной стороны, изучение предложенной теоретической модели позволяет сделать вывод, что она не соответствует смыслу ст. 155 ГК РФ, в ней отсутствует правовое основание, необходимое для совершения односторонней сделки, так как правоотношение возникает только в момент выдачи банковской гарантии. С другой стороны, распространение общих правил об акцепте на выдачу банковской гарантии приводит к противоречию между ст. 439 ГК РФ, предусматривающей возможность отзыва акцепта и ст. 371 ГК, определяющей в виде общего правила безотзывность банковской гарантии. Применение норм об акцепте к институту банковской гарантии означает снижение обеспечительного значения последней.

Поэтому более аргументированной представляется иная точка зрения на эту проблему. Так, Ю.В. Петровский полагает, что гарантийное обязательство (обязательство гаранта перед принципалом по уплате денежной суммы) возникает из сложного юридического состава соглашения о предоставлении банковской гарантии (заключаемого между принципалом и гарантом) и сделки по выдаче банковской гарантии (совершаемой гарантом во исполнение указанного соглашения) [10].

Разделяя указанное мнение, необходимо акцентировать внимание на том факте, что для перфекции (завершения) фактического состава гарантийного обязательства требуется совершение односторонней сделки - выдачи банковской гарантии. Такая сделка налагает обязанность на принципала по уплате вознаграждения только в силу особой юридической базы - возмездного правоотношения между принципалом и гарантом, возникшего на основании договора.

Диспозитивность ряда норм ГК РФ означает, что правовые последствия односторонних сделок могут возникать не только в силу императивного предписания нормы права, но и вследствие соглашения сторон, которое может придать юридическую силу тем или иным односторонним сделкам. Термин соглашение в п. 2 ст. 154 и ст. 155 ГК РФ выступает в качестве синонима договора. Последний, по смыслу этой нормы, выступает не в качестве юридического факта, влекущего возникновение, изменение или прекращение правоотношения, а формой существования правоотношения, необходимой для совершения односторонней сделки. Изложенное позволяет не согласиться с мнением Ю.П. Егорова, который отмечает, что «...одностороннее действие из правомочия, основанного на правоотношении, сделкой не является» [11]. Такая позиция не соответствует содержанию ст. 155 ГК РФ.

Воздействие на правовую сферу других лиц односторонним актом хозяйствующего субъекта может проявляться не только в возложении положительной обязанности, но и обязанности отрицательного содержания. В подтверждение возможности таких случаев сошлемся на п. 1 ст. 1119 ГК РФ (ч. 2 ст. 534 ГК РСФСР 1964 г.), в которой указывается, что завещатель может в завещании лишить наследства одного, нескольких или всех наследников по закону. Подобное завещание в отрицательной форме содержит в себе указание на переход наследственного имущества к другим наследникам или государству в силу волеизъявления завещателя.

Теория секундарных прав. Дальнейшее исследование оснований возникновения односторонних сделок невозможно без рассмотрения теории секундарных прав, ее сущности и содержания. Рассмотрим эту конструкцию на примере договора безвозмездного пользования. Так, если праву ссудодателя требовать возврата переданной в безвозмездное временное пользование вещи соответствует обязанность ссудополучателя вернуть ту же вещь (п. 1 ст. 689 ГК РФ), то соответствует ли праву ссудополучателя на отказ от договора безвозмездного пользования какая-либо обязанность у ссудодателя (ст. 699 ГК РФ)?

Принимая за основу нормативное понимание субъективного права, ответ на такой вопрос может быть сформулирован следующим образом: праву ссудополучателя на отказ от договора безвозмездного пользования корреспондирует обязанность ссудодателя принять отказ, или, сказать точнее, ссудодатель лишается права юридического возражения, в случае, если ссудополучатель воспользуется своим правом. Но такое возможное решение вызывает определенные сомнения. Дело в том, что обязанности пассивного типа не присущи, как правило, относительным правоотношениям, да и рассматриваемое право ссудополучателя может быть нарушено не только со стороны ссудодателя, но и других окружающих ссудополучателя лиц.

Следовательно, более соответствующей юридической природе рассматриваемого права будет точка зрения, которая расширяет круг участников данного правоотношения, возлагая на каждого из них обязанность воздержания от действий, могущих помешать осуществлению права ссудополучателя. Но допустимо ли перенесение модели абсолютных правоотношений в область обязательств для признания за односторонними волеизъявлениями значения субъективных прав? Думается, что нет. Общие правоотношения в отличие от конкретных выражают юридические связи более высокого уровня между государством и гражданами, а также последних между собой по поводу гарантий и осуществления основных прав и свобод личности, а равно обязанностей. Применение модели абсолютных правоотношений в данном случае не отражает особенностей данного типа связи.

Сказанное позволяет сформулировать следующую гипотезу: не всякая допущенная и обеспеченная нормой права возможность является правом в специальном значении субъективного гражданского права. Впервые на эту проблему обратил внимание в 1897 году представитель науки международного частного права Цительман (Zitelmann). Специальную монографию посвятил этой теме Зеккель (Seckel), который и предложил теорию, ставшую после этого господствующей в германской цивилистике. Он выделил особую категорию субъективных гражданских прав (Gestaltungsrechte), содержанием которой является возможность установить конкретное правоотношение посредством односторонней сделки.

Таким образом, определив эту группу субъективных прав, Зеккель указывал, что к их числу не относятся те возможности, которые имеет всякий и каждый. Например, всякий и каждый может делать предложение вступить в договор, распорядиться своим имуществом на случай смерти посредством завещания, наделить путем договора третье лицо обязательственным правом [12]. Зеккель и господствующее мнение в германской цивилистике в начале XX века отмечало различие Gestaltungsrechte по сравнению с другими гражданскими правами, которое состоит в том, что праву одной стороны соответствует не обязанность другой стороны, а только связанность ее этим правом.

В немецкой литературе можно встретить и другую точку зрения, смысл которой сводился к оспариванию принадлежности Gestaltungsrechte к субъективным правам. В этом учении рассматриваемая категория выступала в качестве недоразвившегося права. Так, Г. Дернбург характеризовал этого рода правовую связь как право, существующее в промежуточный период в нерешительном состоянии - in pendenti [13].

В советской науке гражданского права концепция Зеккеля нашла своего последователя в лице проф. М.М. Агаркова, взгляды которого по интересующему нас вопросу известны под наименованием теории секундарных прав (sekundare Rechte). М.М. Агарков, рассматривая юридическую природу железнодорожной перевозки, пришел к выводу, что обязательственное правоотношение между железной дорогой и грузоотправителем возникает из одностороннего волеизъявления последнего. Право грузоотправителя своим односторонним волеизъявлением создать обязательственное правоотношение между собой и железнодорожным предприятием, по мнению автора, подходит под понятие так называемых вспомогательных прав, или «прав на изменение юридического положения» [14]. Среди прочего, М.М. Агарков склоняется к мысли, что права на изменение юридического положения представляют собой конкретные субъективные права. При этом автор указывает, что действие таких прав является менее интенсивным по сравнению с юридическим эффектом вещных, личных и обязательственных прав [15].

Развитие взглядов М.М. Агаркова прослеживается в его более поздней работе «Обязательство по советскому гражданскому праву». Здесь М.М. Агарков отмечал ошибочность своих прежних представлений на природу секундарных прав. Теперь он отрицает понятие Gestaltungsrechte на том основании, что признаки, на которые указывают сторонники рассматриваемой теории, недостаточны для образования особой категории субъективных гражданских прав [16]. Использование конструкции динамической правоспособности дало М.М. Агаркову возможность отнести секундарные права к отдельным ее проявлениям, специально связанными законом с определенными обязательственными отношениями [17].

Следует признать правильность возражений А.Г. Певзнера относительно толкования, которое дает О.С. Иоффе рассуждениям М.М. Агаркова. М.М. Агарков действительно писал о секундарных правах, но не в качестве признаваемой им категории, а в связи с изложением основных взглядов германских цивилистов.

Против рассмотрения секундарных прав как элемента гражданской правоспособности можно привести возражение, высказанное М.А. Гурвичем: «Право на одностороннее волеизъявление отличается от правоспособности как абстрактной, общей возможности, принадлежащей всякому и каждому, тем, что основанием возникновения его служат определенные законом юридические факты (договор или иные факты), что оно, следовательно, принадлежит определенному лицу при определенных условиях» [18].

В юридической литературе в 50-70-е годы XX века мы не наблюдаем единства мнений относительно теории секундарных прав. Можно говорить о двух противоречивых тенденциях: с одной стороны - отрицание их существования, с другой - дальнейшее развитие и теоретическое обоснование этой концепции.

Теория М.М. Агаркова была подвергнута критике в работе С.Н. Братуся «Субъекты гражданского права». С. Н. Братусь определяет субъективное право более широко, нежели М.М. Агарков. Поэтому он приходит к выводу об отсутствии секундарных правомочий в советском праве: «... так называемые секундарные права являются субъективными правами» [19], поскольку и в них заключена мера возможного поведения, и они представляют собой одно из проявлений правоспособности. В этом же смысле высказывается Р.О. Халфина «...выделение категории секундарных прав не имеет оснований» [20]. Рассматривая право на прекращение договора односторонним волеизъявлением, она приходит к выводу, что это один из видов связи прав и обязанностей в данных правоотношениях, поскольку далеко не всегда эта связь однозначна: «право - обязанность». «В некоторых случаях особенности связи отражают не объективную закономерность, а несовершенство правового регулирования» [21].

Промежуточную позицию занял О.С. Иоффе. Изучая вопрос о правовой природе секундарных прав, он отмечает, что «...между правоспособностью и субъективными правами имеется промежуточное звено, в качестве которого иногда выступают и, правомерные действия, не являющиеся осуществлением субъективного права» [22]. Однако, пишет О.С. Иоффе, «...возможность совершения подобных действий нельзя считать и секундарным правом... Речь идет лишь о возможности совершения таких действий, которым закон придает силу юридического факта» [23]. И далее: «...для возникновения некоторых правоотношений требуется совокупность юридических фактов, причем наступившая часть юридических фактов иногда создает возможность породить своим действием правоотношение не для всех, а лишь для данного лица» [24].

Сторонниками признания категории секундарных прав выступали некоторые ученые из стран социалистического лагеря. Так, Л. Василев в курсе гражданского права народной республики Болгарии наряду с субъективными правами, которым всегда прямо соответствуют определенные гражданско-правовые обязанности в отношении носителя субъективного права, выделяет и «...специальные правомочия, применением которых преобразуется данное правовое состояние независимо от того, что этим правомочиям прямо не соответствуют встречные обязанности определенных лиц» [25]. Такие правомочия автор называет потестативными субъективными правами. Л. Василев также указывает, что «Содержание правоотношений с потестативными субъективными правами охватывает правовые возможности их носителей вызывать наступление определенных правовых результатов и состояние связанности других (встречных) лиц последствиями, осуществления потестативных субъективных прав» [26].

Разработка теории секундарных прав в советской юридической науке связана с работами С.С. Алексеева, А.Г. Певзнера, В.П. Реутова, взгляды которых в целом близки друг другу. Так, А.Г. Певзнер разделил все правовые явления, связанные с односторонним проявлением воли, на две группы:

- права, являющиеся предпосылками возникновения правоотношения;

- права, входящие в уже существующие правоотношения.

Первую группу исследователь называет «основывающими правами». С его точки зрения, они не являются субъективными правами и возникают на промежуточной стадии во всех тех случаях, когда для возникновения правоотношения в полном объеме необходим сложный фактический состав [27].

Секундарные права, по мнению A.Г. Певзнера, представляют собой особые правомочия, входящие в состав субъективных прав. Они также могут быть двоякого рода: правомочия, предоставляющие возможность конкретизировать предмет исполнения или изменить содержание правоотношения, и правомочия, предоставляющие возможность прекратить правоотношение [28].

Сходные соображения сформулированы С.С. Алексеевым. Он полагает, что рассмотренные правомочия имеют неодинаковую природу. Они включают: правообразовательные правомочия, существующие в области формирования обязательственных и иных гражданско-правовых отношений, и секундарные правомочия - то есть правомочия, относящиеся к действию, к изменению и прекращению существующих обязательств [29]. Правомочия на: одностороннее вступление в договор, принятие наследства С.С. Алексеев выделяет как правообразовательные, по признаку первичности возникающих на их основе субъективных прав. Они «...могут быть так названы, что... представляют собой промежуточную стадию в процессе формирования («образования») субъективного права, т.е. «незавершенное» субъективное право, право в процессе становления, формирования [30]. Развивая эту идею, автор отмечает, «...что такой же «незавершенный» характер имеют в данном случае и юридические обязанности. Лица, противостоящие управомоченному, не обязаны к каким-либо положительным действиям или воздержанию от действий, а связаны возможным односторонним действием (сделкой) управомоченного» [31].

Секундарные правомочия - это «вторичные» правовые образования, которые как бы надстраиваются над главным содержанием обязательства входят в состав субъективного права кредитора в качестве дополнительных элементов [32]. К аналогичным выводам относительно правовой природы приходит и В.П. Реутов, который считает, что секундарные права - «это входящая в состав субъективного права возможность совершения односторонних актов, непосредственно влекущих изменение или прекращение правоотношения, для удовлетворения охраняемых законом интересов его участников» [33].

В настоящее время существование секундарных прав также признается некоторыми учеными [34].

Рассмотрев основные взгляды, характеризующие содержание секундарных прав, попытаемся проанализировать некоторые нормы действующего гражданского законодательства РФ и высказать свое мнение, на предмет достоинств и недостатков рассматриваемой концепции. Здесь необходимо сделать ряд оговорок, связанных с рационализацией терминологии. Мы пользуемся выражением «правообразовательное правомочие» (и равнозначным ему - «основывающее или потестативное [35]правомочие») для обозначения «незавершенного» субъективного гражданского права, права в процессе своего становления. Под термином «правовая связанность» мы понимаем юридическую обязанность на начальном этапе своего формирования. Употребляя словосочетание «секундарное правомочие», мы придаем ему значение дробной части субъективного права кредитора, которая выступает основой для совершения односторонних волеизъявлений, направленных на изменение или прекращение правоотношений.

Сторонники признания категории правообразовательных правомочий обычно приводят в. качестве примера правовой эффект, возникший от направленной, но еще не акцептированной оферты. Такое особое состояние связанности своим собственным предложением наступает для лица, направившего оферту с момента ее получения адресатом (п. 2 ст. 435 ГК РФ). С этого момента указанное лицо должно соизмерять свои действия с возможными юридическими последствиями, которые могут быть вызваны акцептом оферты [36]. Оферент, по общему правилу, не может в течение срока, установленного для ее акцепта, в одностороннем порядке отозвать оферту (ст. 436 ГК РФ) или заключить договор, указанный в оферте, с другим лицом. В противном случае он будет обязан возместить своему контрагенту понесенные убытки по общим правилам главы 25 ГК РФ.

Отсутствие обязательственного правоотношения между оферентом и акцептантом особенно наглядно проявляется в случаях так называемой публичной оферты или предложения заключить договор, обращенного к неопределенному кругу лиц (ст. 437 ГК РФ). Например, гражданин, пришедший в магазин, не находится с последним ни в каких правовых отношениях (в их общепринятом понимании), хотя магазин и связан односторонним волеизъявлением с обратившимся за покупкой лицом. Совершение гражданином действий по оплате выставленного в витрине товара создает обязательственное правоотношение и порождает обязанность магазина по его исполнению.

Норма ст. 436 ГК РФ о связанности оферента своим предложением построена по типу германской модели, где оферта носит безотзывной характер [37]. Тем не менее, наш законодатель несколько ограничил действие этого принципа, предусмотрев возможность отзыва оферты, если это вытекает из существа предложения или обстановки, в которой она была сделана. Отправление оферты в англо-американской и романской правовой системе порождает иные правовые последствия. Так, в общем праве оферта в принципе не носит связывающего характера и даже не порождает обязательств по возмещению убытков. В странах романской правовой семьи оферта может быть отозвана в любой момент до акцепта ее контрагентом, но действие этого принципа существенно ограничила судебная практика [38]. Оферты, с прямо указанными сроками их действия, всегда, а без указания сроков (как правило) порождают внедоговорную ответственность у оферента, связанную с возмещением ущерба в случае преждевременного отзыва им своей оферты [39].

Приступим теперь к обзору некоторых положений наследственного права, которые могут дать интересный материал по изучаемому вопросу. Право на приобретение наследства для «усвоения» его наследником, кроме право- и дееспособности, требует наличия особого юридического события - смерти завещателя, устанавливающего связь права с именно данным лицом [40]. Содержание такого права заключается в предоставленном законом призванному наследнику альтернативном правомочии - принять наследство или отказаться от него.

В нашей правовой литературе существует три различных точки зрения на сущность рассматриваемого права. Согласно господствующему взгляду, разделяемому большинством российских юристов, право наследника принять наследство или отказаться от него относится к субъективным правам, существующим в рамках правоотношений абсолютного типа, где «...обязанными лицами нужно считать всех тех, кто может помешать наследнику осуществить правомочие по принятию наследства» [41]. Менее значительное распространение получили взгляды С.С. Алексеева, А.Г. Певзнера и Ю.К. Толстого, которые рассматривают указанное право в качестве формирующегося субъективного права [42]. И, наконец, В.И. Серебровским высказано мнение, что право на принятие наследства есть особое субъективное право, которому не противостоит ничья конкретная обязанность [43].

В отношении общепризнанной точки зрения представляется необходимым высказать следующие соображения. Признавая право на принятие наследства субъективным гражданским правом, сторонники этого взгляда допускают и возможность развития субъективного права от принятия наследства к правопреемству [44]. Но если в рамках конкретных правоотношений теория движения субъективного права (вне связи с движением правоотношения в целом) получила научное обоснование [45], то гражданско-правовая наука не знает учения о развитии субъективного права в абсолютном правоотношении. В силу отмеченного недостатка мы не можем присоединиться к указанной точке зрения.

Перейдем теперь к рассмотрению взглядов В.И. Серебровского, заслуга которого состоит в определении права наследника принять наследство или отказаться от него как субъективного гражданского права. В.И. Серебровский полагает, что «...нет оснований не признавать субъективными гражданскими правами принадлежащие данному лицу на основании закона правомочия, заключающиеся в возможности - путем одностороннего волеизъявления - создания, изменения или прекращения правоотношений, причем таким правомочиям не противостоит ничья конкретная обязанность» [46]. В подтверждение своей позиции ученый ссылается на наследственную трансмиссию, то есть на случай, когда по наследству передается право принять другое наследство. Действительно, использование этого института наследственного права позволяет разграничить субъективные права и элементы правоспособности, поскольку ни право составить завещание, ни право на совершение договора не могут перейти по наследству, так как являются только проявлениями общей гражданской правоспособности. Но вытекает ли из этого, что рассмотрение права на принятие наследства, как формирующегося субъективного права, создает и юридическую невозможность перехода такого права по наследству? Отрицательный ответ может быть сформулирован только в случае, если мы расширим границы понятия наследственной массы за счет указания на возможность перехода по наследству правообразовательных правомочий.

Например, наследодатель заключает договор купли-продажи под отлагательным условием, но умирает до его наступления. Условие наступает после смерти наследодателя. Приобретают ли наследники права и несут ли обязанности, которые возникли в силу заключения данной гражданско-правовой сделки? При этом необходимо руководствоваться п. 1 ст. 157 ГК РФ, который предусматривает, что права и обязанности по такой сделке возникают только при наступлении условия. Тогда возникает второй вопрос: что же в данном случае переходит по наследству - субъективное право ? Но оно еще не возникло [47].

Еще один пример. Предположим, что лицо, направившее оферту, умирает до получения акцепта. Связаны ли его наследники возможными действиями акцептанта, направленными на заключение договора? Действующее гражданское законодательство не позволяет однозначно ответить на такой вопрос. Поэтому приковывает к себе внимание разрешение этой правовой коллизии в дореволюционном праве. П. Цитович, основываясь на толковании § 14 прилож. к ст. 1238 т. X ч. 1 Свода законов гражданских, приходит к выводу, что начатое покойным составление договора «есть текущее дело», а потому сама связанность переходит и на наследников предложившего [48]. Косвенным подтверждением возможности перехода по наследству потестативных правомочий в составе наследственной массы могут служить и некоторые указания проекта Гражданского уложения (ГУ). Так, проект ГУ в редакции 1903 года (ст. 68) в отличие от ГК РСФСР 1964 г., да и части третьей ГК РФ допускал совершение завещательных распоряжений под отлагательным условием. При этом разработчики с учетом разъяснений судебной практики (касс. реш. 1882 г. № 63) основывались на том положении, что условные права, устанавливаемые завещанием, подлежат трансмиссии на общих основаниях [49].

За рамками легального понятия предмета российского гражданского права (ст. 2 ГК РФ) остаются и отношения, складывающиеся в случае смерти выгодоприобретателя, не успевшего воспользоваться правами вкладчика по договору банковского вклада в пользу третьего лица (ст. 842 ГК РФ). Только применение теории потестативных прав позволяет объяснить переход прав третьего лица к его правопреемникам. Но такой переход возможен лишь в виде исключения, а не общего правила, так как указанный договор имеет фидуциарную характеристику (личность выгодоприобретателя имеет существенное значение для кредитора). Поэтому в текст договора должна быть включена оговорка о наследственном преемстве. В противном случае можно говорить об изменении первоначальной воли наследодателя, а тем самым о нарушении п. 2 ст. 1 ГК РФ. Такое предположение подтверждается еще и следующим фактом. Комиссия, составлявшая проект ГУ, держалась того убеждения, что если из договора не видно, что он был заключен исключительно в пользу указанного в нем третьего лица, то право требовать исполнения принадлежит и его наследникам (абз. 2 ст. 45) [50].

Несмотря на отсутствие в законодательстве норм, регламентирующих данные ситуации, судебные органы избрали верное направление при анализе таких категории дел. Мы имеем в виду пока единственное Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 24 августа 1993 года № 8 «О некоторых вопросах применения судами закона РФ «О приватизации жилищного фонда в Российской Федерации», п. 8 которого гласит: «...если гражданин, подавший заявление о приватизации и необходимые для этого документы, умер до оформления договора на передачу жилого помещения в собственность или до регистрации такого договора местной администрацией, то в случае возникновения спора по поводу включения этого жилого помещения или его части в наследственную массу, необходимо иметь в виду, что указанное обстоятельство само по себе не может служить основанием к отказу в удовлетворении требования наследника, если наследодатель, выразив при жизни волю на приватизацию занимаемого жилого помещения, не отозвал свое заявление, поскольку по независящим от него причинам был лишен возможности соблюсти все правила оформления документов на приватизацию, в которой ему не могло быть отказано» [51].

В юридической литературе только Ю. К. Толстой выступил с научными комментариями этого разъяснения, обосновав его верными, с нашей точки зрения, аргументами: если наследодатель при жизни успел выразить свою волю на приватизацию жилого помещения (например, подал соответствующие документы), но смерть помешала ему довести дело до конца, то право на приватизацию уже перешло в стадию реализации, остановившись на пути к субъективному праву, а потому может стать объектом наследственного преемства [52].

Мы вышли бы за пределы нашей темы, если подробнее остановились на случаях перехода по наследству правообразователъных правомочий и правовой связанности, возникших из реализованной части фактического состава. Нам достаточно отметить, что такие образования могут входить в состав наследственной массы, если в соответствии с нормой права, условием сделки или своим существом они не связаны неразрывно с личностью условно управомоченной или обязанной стороны. Поэтому и право на принятие наследства также может перейти по наследству, не являясь при этом субъективным правом.

По этом соображениям заслуживает внимания и точка зрения Ю.К. Толстого на рассматриваемую проблему. Делая справедливый, на наш взгляд, вывод, что содержание права на принятие наследства сводится к образованию другого права, Ю.К. Толстой вместе с тем полагает, что данному праву корреспондирует обязанность всякого и каждого не препятствовать наследнику в осуществлении этого права [53]. Такая позиция вызывает возражения. Если правомочие на принятие наследства представляет собой промежуточную стадию в процессе формирования субъективного права, тогда и юридические обязанности имеют такой же «незавершенный» характер. Поэтому лица, противостоящие наследнику, не обязаны к пассивному воздержанию, а лишь связаны односторонней сделкой наследника.

Изложенное позволяет по-новому взглянуть на отстаиваемую О.С. Иоффе точку зрения, согласно которой именно юридические факты выступают в качестве промежуточного звена между правоспособностью и субъективным правом [54]. Нам кажется, что эта концепция «дает сбой» именно в сфере наследственных правоотношений. Во всяком случае, она не объясняет возможности перехода таких прав в составе наследственной массы, поскольку ни сами юридические факты, ни элементы сложного состава не могут перейти по наследству и создать правовые последствия.

Право наследника принять открывшееся наследство представляет собой особое правообразовательное правомочие, которое характеризует правовые возможности лица в процессе формирования субъективного права - права на наследство.

С помощью указанных исходных положений можно подойти к разрешению проблемы организационных правоотношений. Правоотношение в традиционном понимании не исчерпывает собой всех возможных урегулированных правом связей. Поэтому, было бы правильно расширить объем понятия правоотношения в его установившемся содержании.

Возвращаясь к выяснению содержания отдельных элементов односторонней сделки, необходимо обратить внимание на различие в терминологии, используемой законодателем при формулировке понятия односторонней и двухсторонней сделки. Если ст. 153 ГК РФ определяет сделку как действие, то ст. 154 ГК РФ рассматривает одностороннюю сделку как выражение воли, т.е. волеизъявление. На соотношении этих понятий мы уже останавливались во втором параграфе, здесь же отметим, что такое определение односторонней сделки отражает ее видовые особенности.

Правильным и юридически точным является указание ст. 154 ГК РФ на то, что односторонней считается сделка, для совершения которой...достаточно выражения воли одной стороны. Стороной в односторонних сделках именуется как одно лицо, совершившее волеизъявление, так и два или несколько лиц, от которых исходит общее волеизъявление, имеющее одну направленность. Например, при выдаче общей доверенности- несколько доверителей составляют одну сторону. Поэтому при определении понятия односторонней сделки представляется не совсем верным констатация лишь того факта, что для совершения односторонней сделки достаточно выражения воли одного лица [55].



← предыдущая страница    следующая страница →
1234567891011




Интересное:


Особенности дарения доли в уставном капитале юридического лица и ценных бумаг
Правовое регулирование действия ипотеки по российскому праву
Расторжение договора
О проблеме возмещения судебных расходов, связанных с проведением судебных экспертиз
Собственность как предмет спора во взаимоотношениях государственной и муниципальной власти
Вернуться к списку публикаций