2015-04-26 18:43:03
ГлавнаяГражданское право и процесс — Односторонние сделки в гражданском праве Российской Федерации



Односторонние сделки в гражданском праве Российской Федерации


Зачет как способ прекращения обязательства (compensatio) характеризуется тем, что если сталкиваются два или несколько однородных правомочий требования, то они взаимно (полностью или частично) погашают друг друга. Правовая природа зачета зависит от того, какие отношения он опосредует и каков их отраслевой режим. В гражданском праве зачет традиционно представляет собой одностороннюю сделку, поскольку может быть совершен в силу заявления лишь одной стороны (ст. 155 проекта ГУ в ред. 1899 г., лит. «б» ст. 129 ГК РСФСР 1922 г., ч. 2 ст. 229 ГК РСФСР 1964 г., ст. 410 ГК РФ) [57].

Принято считать, что в гражданском и арбитражном процессе зачет находит свое выражение в форме предъявления ответчиком к истцу встречного иска, направленного к зачету первоначального требования (ст. 137, п. 1 ст. 138 ГПК РФ, пункт 1ч. 3 ст. 132 АПК РФ). Возражение ответчика в процессе судебного разрешения спора также используется в качестве способа осуществления зачета. Но здесь отсутствует единообразная судебная практика. Так, суды Центрального округа РФ позволяют произвести зачет встречного требования на основании возражения ответчика [58]. Напротив, в практике Арбитражного суда Томской области признается возможным осуществление зачета в судебном порядке лишь путем предъявления встречного иска [59].

Первую из изложенных здесь точек зрения в советской юридической литературе поддерживал А. Штейнберг [60]. С тех же позиций защищает ее в настоящее время С.А. Иванова. Она пишет: «Требование о зачете в форме возражения возможно только в том случае, когда встречное требование не превышает по своим размерам первоначального» [61].

В равной мере стираются различия между возражением ответчика о зачете как средством защиты гражданских прав и возражением как способом осуществления зачета С.В. Сарбашем. Автор признает возможность осуществления зачета в гражданском и арбитражном процессе в форме возражения ответчика, но при этом связывает удовлетворение возражения не с погашением встречных обязательств решением суда, а с иными процессуальными последствиями - отказом в первоначальном иске [62].

С другой стороны, в науке представлена и противоположная точка зрения. Так Т.И. Макеева, В.В. Кресс полагают, что зачет не может быть осуществлен в суде путем заявления ответчиком возражения против иска, поскольку, во-первых, при рассмотрении такого возражения суд выйдет за пределы заявленных истцом требований, а во-вторых, предъявляя встречный иск, направленный к зачету первоначального требования, ответчик не имеет своей целью опровержение основного иска, как при заявлении возражения против иска [63].

Последняя из изложенных здесь точек зрения принимается и нами. Действительно, удовлетворение судом возражения ответчика, направленного к зачету первоначального требования, означало бы, в первую очередь, проявление судом инициативы за рамками предъявленного требования, а во вторую, противоречило бы процессуально-правовой природе возражения - его направленности на подрыв первоначального иска. Поэтому думается, что зачет не может быть осуществлен в суде путем заявления ответчиком возражения против иска, но это не лишает его права использовать такое средство защиты гражданских прав и добиваться отказа в удовлетворении первоначального иска.

Однородность требований выступает одним из нормативных условий, предъявляемых к зачету (ст. 410 ГК РФ). Этому критерию, прежде всего, отвечают встречные требования в обязательствах, предметы которых определены родовыми признаками. Содержание таких родовых обязательств в большинстве случаев сводится к предоставлению заменимых вещей, то есть таких, которые в гражданском обороте определяются числом, мерой, весом. Но значение специального юридического понятия - однородности требований не может быть раскрыто только через указание на род, общую категорию вещей, к которой относится предмет обязательства. Такого толкования однородности нередко недостаточно для проведения зачета. Необходимо, чтобы предметы обязательств относились к одному и тому же виду, совпадали их качественные характеристики [64].

Наиболее иллюстративно к сказанному выглядит правило п. 1 ст. 807 ГК РФ, которое предусматривает обязанность заемщика по договору займа возвратить займодавцу равное количество других полученных им вещей того же рода и качества. С этих позиций не однородными должны быть признаны встречные требования по денежным обязательствам, одно из которых выражено в рублях, а другое в иностранной валюте [65], или, например, родовые обязательства, предметом исполнения по которым является совершение действий по взаимной поставке одинакового количества муки второго и высшего сорта. Здесь необходимо оговориться, что физическая неоднородность предметов все же не препятствует осуществлению зачета в силу одностороннего волеизъявления, если стороны на стадии заключения договора либо в период его действия внесут в договор соответствующие изменения и выразят свои требования в денежной форме.

Эти устоявшиеся в цивилистике представления были в значительной мере поколеблены проф. М.И. Брагинским, который высказался за необходимость распространения понятия однородности не только на предмет, но и на природу требований, направленных к зачету [66]. Такое понимание, смысла однородности требования не только дало основу для объяснения сложившейся арбитражной практики, но и нашло поддержку среди ряда российских юристов. Развивая эту мысль, С.В. Сарбаш предложил термин «юридическая неоднородность требований» для обозначения случаев, когда судебная практика испытывает значительные колебания при определении действительности зачета (например, случаи противопоставления требований об уплате основной суммы долга, с одной стороны, и уплаты сумм неустойки или убытков - с другой) [67].

Полагаю, что широкое понимание однородности требований, а равно и выбор термина «юридическая неоднородность» для очерчивания границ этого понятия необоснованно сужает сферу применения зачета. Желательно использование другого дополнительного критерия - бесспорности зачитываемого требования.

Указание на этот признак встречается уже в работах по гражданскому праву советского периода, но только в период формирования рыночных отношений его выделение приобрело практическую значимость. Поэтому не случайно, что мнение о необходимости различия однородности и бесспорности требований, прежде всего, нашло поддержку среди работников судебных органов [68]. Эта позиция разделяется и нами в силу следующих двух посылок.

Первая может быть определена с учетом приверженности российской гражданско-правовой науки к стилю германского права. В отличие от Гражданского кодекса РФ, Германское Гражданское уложение (ГГУ) проявляет в этом вопросе большую последовательность. Так, в § 390 ГГУ говорится о бесспорности зачитываемых требований, означающей, что «требование, против которого выдвинуто возражение, не может быть зачтено» [69]. Для выявления второй - прибегнем к следующему приему. Попытаемся доказать различие однородности и бесспорности требований в российском гражданском праве. Допустим, что однородность требования включает в себя и юридическую однородность. При таком подходе односторонняя сделка должника, направленная на зачет принадлежащего ему требования на уплату процентов против требования основного долга его контрагента, не порождает, правовых последствий с момента своего совершения (ничтожна на основании ст. 168 ГК РФ в силу несоответствия требованиям закона). Между тем, арбитражная практика в ряде случаев исходит из допустимости совершения таких сделок. Поэтому нельзя считать доказанным утверждение, что однородность требований во встречных обязательствах слагается из физической и юридической однородности.

Следует согласиться с А.В. Власовой, которая отмечает, что условие бесспорности необходимо лишь для требования, которое предъявляется к зачету, встречное же требование может быть и не бесспорным, но зачитываемым, если должник его признает и против него не возражает [70].

Изучение зачета, как способа прекращения обязательств было бы неполным без учета рекомендаций, выработанных Президиумом Высшего Арбитражного суда РФ [71]. Обращает на себя внимание спор, суть которого сводится к следующему. Субподрядчик на основании договора с генподрядчиком выполнил работы, подлежащие оплате, а генподрядчик по устной просьбе субподрядчика отгрузил последнему радиаторы, общая стоимость которых равна возникшей задолженности. Субподрядчик обратился в арбитражный суд с иском о взыскании с генподрядчика задолженности по выполненной работе. Удовлетворяя требование истца, суд отметил, что для прекращения обязательства зачетом необходимо заявление хотя бы одной из сторон. Так как ответчиком о зачете денежного требования заявлено не было, обязательства сторон не были прекращены по основаниям, предусмотренным ст. 410 ГК РФ [72].

Из сказанного обнаруживается, что арбитражная практика возвела простую письменную форму в существенный элемент односторонней сделки, в условие ее действительности, без соблюдения которого такая сделка вообще не может состояться. Неблагоприятная сторона такого подхода состоит в том, что она затрудняет развертывание правового обмена, увеличивает случаи признания односторонних сделок недействительными. Считаем, что судебные органы совершенно напрасно сужают область применения зачета. В пользу этого воззрения можно выдвинуть следующее соображение. Свобода граждан и юридических лиц в прекращении своих гражданских прав означает, что стороны могут выразить свою волю в каких угодно формах: в устной, письменной либо через совершение действий, позволяющих на их основе прийти к заключению о действительной воле субъекта гражданского права. Лишь при совершении формальных сделок, норма, содержащаяся в законе или условие, предусмотренное соглашением сторон, могут определить правовые последствия несоблюдения простой письменной формы в виде ее ничтожности (п. 2 ст. 162 ГК РФ). Поэтому, без прямого указания закона судебное толкование не может отнести ту или иную сделку к числу формальных. Практическое значение этого вывода сводится к заключению, что несоблюдение простой письменной формы зачета в случае его квалификации как односторонней сделки должно повлечь иные, менее строгие последствия - лишить сторону права в случае спора ссылаться в подтверждение сделки и ее условий на свидетельские показания (п. 1 ст. 162 ГК РФ).

От характеристики зачета как способа прекращения обязательств перейдем к освещению его экстенсивного развития. Распространение этого института на иные экономические отношения проявилось в том, что понятие зачета в настоящее время вышло за пределы гражданского права, существенно расширив масштабы своего практического действия. Это право обретает смысл также в других правовых отраслях - налоговом (ст. 78 НК РФ), бюджетном (ст. 235 БК РФ) и семейном (п. 3 ст. 83 СК РФ).

Легальное понятие прощения долга (remissio debiti - ст. 415 ГК РФ, сравн. со ст. 165 проекта ГУ в ред. 1899 г., ст. 373 Гражданского кодекса Республики Казахстан) сформулировано таким образом, что дает повод к его неоднозначному толкованию. Одни авторы (О.Ю. Шилохвост, Т.И. Илларионова, М.К. Сулейменов) рассматривают прощение долга как одностороннюю сделку [73]. Мнение других сводится к тому, что прощение долга представляет собой договор. При этом в литературе не наблюдается единства взглядов относительно его вида. Так, проф. М.И. Брагинский, Т.А. Фаддеева и некоторые другие ученые признают прощение долга в качестве одной из форм договора дарения (п. 1 ст. 572 ГК РФ) [74]. В.В. Витрянский, напротив, считает, что это соглашение «...может быть квалифицировано как договор дарения только в том случае, когда в нем положительно решен вопрос о безвозмездности (т.е. об отсутствии какой-либо причинной обусловленности) действий кредитора, по освобождению должника от возложенных на него обязательств и при явном намерении кредитора одарить должника без всякого встречного предоставления в рамках всех взаимоотношений сторон» [75]. В том же смысле высказывается и А. Эрделевский [76].

Если встать на ту точку зрения, что прощение долга представляет дарение путем освобождения одаряемого от имущественной обязанности перед дарителем, то мы придем к выводу, что на прощение долга распространяются нормы об обещании дарения (п. 2 ст. 572 ГК РФ), о запрещении и ограничении дарения (ст. ст. 575, 576 ГК РФ), об отмене дарения (ст. 578 ГК РФ). В соответствии с п. 3 ст. 576 ГК РФ передача дарителем своего права требования одаряемому должна совершаться на условиях и в порядке уступки требования, то есть ст. ст. 382-386, 388 и 389 ГК РФ. Следовательно, права, неразрывно связанные с личностью кредитора, в частности требования об алиментах и о возмещении вреда, причиненного жизни и здоровью, не могут выступать предметом договора дарения (ст. 383 ГК РФ).

Что касается прощения долга, то закон не содержит таких ограничений. К такому выводу можно прийти на основании п. 2 ст. 101 Семейного кодекса РФ, который предусматривает возможность прощения долга по уплате алиментов на основании соглашения сторон. Кроме того, при толковании прощения долга как разновидности договора дарения кредитор по регрессному обязательству (возникшему, например, при множественности должников в правоотношении и исполнении одним из них солидарной обязанности) не вправе отказаться от правомочия требования по отношению к остальным должникам (абз. 2 п. 1 ст. 382 ГК РФ).

Подтверждением такого взгляда может служить п. 1 ст. 429 ГК РФ. Досрочный отказ от права требования заключения основного договора на условиях, предусмотренных предварительным договором, не может рассматриваться в качестве действий дарителя, так как предполагает освобождение кредитором должника от неимущественной обязанности. Признание юридической силы за неимущественными обязательствами (как связанными, так и не связанными с личностью) означает и целесообразность выделения прощения долга как самостоятельного способа их прекращения.

Проверим правильность наших рассуждений. Представим себе договор, согласно которому гражданин предоставил коммерческой организации право безвозмездно поместить свое изображение на этикетке продаваемого товара. Проследим за развитием гипотетической ситуации. Веритель освобождает юридическое лицо-должника от возложенных на него обязанностей. Здесь мы снова сталкиваемся с неимущественной сделкой, предметом которой является личное неимущественное благо.

Полученный результат позволяет уточнить стоящую перед нами задачу, свести ее к обсуждению следующей проблемы: целесообразно ли ограничивать применение прощения долга, как одностороннего волеизъявления рамками неимущественных социальных связей, или необходимо распространить его действие и на имущественные отношения в качестве способа прекращения их разновидности - обязательств. В ее разрешении можно пойти следующим путем. Сначала дать определение modusa (auflage, наказа). Затем остановиться на способах его прекращения.

Под модусом мы понимаем дополнительное обязательство, правомочием требования. по которому наделяется субъект гражданского права, безвозмездно передавший другой стороне вещь в собственность либо имущественное право. Данное определение не исчерпывает со держание понятия модуса без указания признаков обязанности по его исполнению, возложенной на должника. Такая обязанность:

- не считается эквивалентом обязанности по окончательному предоставлению имущественного права, но уменьшает, ограничивает его размер;

- находится в тесной зависимости от содержания действия другого контрагента [77].

Возьмем три ситуации: 1) дарится верховая лошадь с тем, чтобы ее не употребляли для работы в упряжи; 2) дарится парк, с тем, чтобы он не застраивался; 3) дарится картинная галерея с тем, чтобы она не разразнивалась [78]. Нетрудно убедиться, что во всех приведенных случаях новый собственник обязан терпеть стеснения в осуществлении правомочия распоряжения в течение срока действия обязательства, а кредитор имеет правомочие требовать от должника исполнения такой пассивной обязанности.

Представленный материал дает достаточно оснований для того, чтобы провести границу между прощением долга как основанием прекращения модусов и дарением в части их соприкосновения. Критерием для разграничения послужит содержание налагаемого обременения. Если его смысл сводится к возможности пользования вещью, то действия верителя, направленные к устранению ограничения права собственности обязанного субъекта, могут выступать в качестве предмета договора дарения.

Чтобы пояснить сформулированное положение, приведем следующий пример. Сервитуарий отказывается от принадлежащего ему права на чужую вещь. Согласие собственника на его принятие приводит к изменению общественных отношений. Увеличение объема имущества собственника достигается путем его освобождения от обязанности терпеть стеснения, вызванные соблюдением прав владельца сервитута за счет уменьшения имущества дарителя.

Предпримем попытку доказать, что отказ приобретает иное значение в выделенной группе модусов. Представим, что освобождение должника от обязанности воздержания выступает одним из видов договора дарения. Следуя этому предположению, мы выйдем за рамки существующей законодательной концепции предмета дарения, так как увеличение имущества собственника происходит не за счет уменьшения имущества кредитора. Последовательно придерживаясь этого взгляда, мы будем вынуждены, во-первых, пренебречь одним из существенных признаков договора дарения, а во-вторых, расширить предмет этого соглашения за счет включения в него любых действий, служащих обогащению одаряемого. Но сделать этого мы не в силах, не подменив законодателя.

Поэтому применительно к действующему праву поставленная проблема должна быть решена в смысле принятия другого варианта. Прекращение модусов, не соединенных с предоставлением кому-либо имущественной выгоды, должно производиться путем одностороннего отказа дарителя от принадлежащего ему правомочия требования.

Выведенное суждение подкрепим данными, полученными при изучении других безвозмездных договоров. Предпосылкой для поиска послужит то обстоятельство, что модус не является свойственным исключительно только дарению. Обратимся к ст. 9.1 ФЗ от 20 мая 2002 г. № 55-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Закон Российской Федерации «О приватизации жилищного фонда в Российской Федерации». Эта статья гласит: «Гражданине, приватизировавшие жилые помещения... вправе передать принадлежащие им на праве собственности и свободные от обязательств жилые помещения в государственную или муниципальную собственность, а соответствующие органы исполнительной власти, органы местного самоуправления или уполномоченные ими лица обязаны принять их в собственность и заключить договоры социального найма этих жилых помещений с этими гражданами...» [79].

Опираясь на общий признак вышеназванных договоров - безвозмездность, некоторые авторы пытаются перенести определение и свойства договора дарения на договор передачи приватизированного жилого помещения в государственную (муниципальную) собственность [80]. Однако такое заключение является ошибочным. Различие между ними можно усмотреть в том, что ряд норм, регулирующих договор дарения (напр., ст. 573 ГК РФ), не применим к договору передачи жилья. Отмеченное позволяет отнести соглашение о переходе права собственности к иному виду договоров. Целесообразно вернуть в научный оборот термин «безвозмездная реализация имущества» для обозначения понятия такой двухсторонней сделки.

Но не станем больше задерживаться на этом вопросе. Проведем толкование процитированной нормы в целях установления ее действительного содержания: обязанность органа исполнительной власти (местного самоуправления) по заключению договора найма квартиры или комнаты не лишает сделку по реализации имущества характера безвозмездности, но ограничивает объем прав, предоставленных физическим лицом органу власти и управления.

Может показаться, что такую обязанность, несмотря на сходство свойств, нельзя признать элементом содержания модуса. В пользу такого решения как будто говорит ее значение «недоразвившегося» эквивалента по отношению к действию гражданина. Чтобы разрешить возникшее сомнение, необходимо сделать следующее уточнение. При сложении физическим лицом обязанности с государственного (муниципального) органа власти по заключению договора социального найма речь идет об отказе от причитающегося, но еще окончательно не приобретенного права пользования. Прекращение такого права не охватывается сферой действия договора дарения во многих зарубежных кодифицированных актах (§ 517 ГГУ, абз. 2 ст. 239 Швейцарского обязательственного закона, ст. 1809 Гражданского Кодекса Квебека) [81]. Нет оснований отступать от этого правила и применительно к национальному гражданскому праву. Следовательно, выделенный способ прекращения модусов односторонним отказом управомоченного лица может быть распространен и на такую обязанность.

Несомненно также, что прощение долга допустимо и на основании возмездного соглашения сторон. Когда должник передает кредитору определенную денежную сумму, а кредитор освобождает должника от уплаты оставшейся суммы долга, то такое прощение обусловлено встречным имущественным предоставлением, а, следовательно, не является безвозмездным и не может быть отнесено к дарению. Указанное соглашение может быть признано иным основанием прекращения обязательств - отступным (ст. 409 ГК РФ), в рамках которого предусмотрена возможность освобождения должника от части его долга.

Тем не менее, предложенное В.В. Витрянским разграничение понятий прощения долга и дарения по признаку возмездности не представляется достаточно убедительным. Презумпция возмездности может быть использована лишь при договорном характере рассматриваемых отношений (п. 3 ст. 423 ГК РФ). Выделение в Гражданском кодексе РФ норм, свидетельствующих о безвозмездном характере прощения долга, но не отвечающим признакам договора дарения, позволяет усомниться в договорной природе этого института.

В обоснование сказанного приведем следующие аргументы. Залогодержатель при объявлении несостоявшимися повторных торгов может не воспользоваться правом оставить за собой предмет залога (абз. 3 п. 4 ст. 350 ГК РФ). Отказ в форме молчания влечет прекращение акцессорного обязательства и подпадает под признаки прощения долга. Но по смыслу этой нормы согласие должника на сложение долга не требуется. Возьмем другой случай. При ликвидации некоммерческой организации ликвидационная комиссия принимает меры к выявлению кредиторов и получению дебиторской задолженности (абз. 2 п. 1 ст. 63 ГК РФ, п. 2 ст. 19 ФЗ «О некоммерческих организациях»). Но при наличии имущества, достаточного для удовлетворения требований всех кредиторов (в том числе расчетов с бюджетом и внебюджетными фондами), неполное истребование дебиторской задолженности, как представляется, не может рассматриваться как невыполнение обязательных требований законодательства, предъявляемых к процедуре ликвидации некоммерческой организации [82].



← предыдущая страница    следующая страница →
1234567891011




Интересное:


Пределы вины в нарушении договорных обязательств в гражданском праве РФ
Сущность и юридическая природа залогового правоотношения
Подсудность гражданских дел мировому судье
Изменение договора
Возникновение и развитие залога в русском праве (до проекта Вотчинного Устава)
Вернуться к списку публикаций