2015-04-08 15:42:42
ГлавнаяУголовное право и процесс — История становления состязательности в уголовном процессе России



История становления состязательности в уголовном процессе России


Известно, что политическое устройство государства закономерно определяет и соответствующую историческую форму уголовного процесса.

В отличие от исторических типов уголовного процесса (рабовладельческий, феодальный, буржуазный и социалистический) исторические формы уголовного процесса представляют собой основные виды его организации, обусловленные особенностями политического устройства общества [1]. В определенные периоды развития политического устройства общества могут наблюдаться различные переплетения демократических и бюрократических свойств режима. Это порождает соответствующие смешанные формы уголовного процесса: классический состязательно-розыскной, преимущественно состязательный либо преимущественно розыскной с элементами состязательного процесса.

Изучение исторических и этнографических материалов правовых обычаев народов показывает, что форма правосудия существовала и при первобытнообщинном строе. Лицо, совершившее преступление с соблюдением ритуальных процедур, подвергалось наказанию вождем, советом старейшин или собранием племени. Одним из распространенных методов применения карательной власти было изгнание члена родовой общины. В отдельных случаях использовались и такие меры наказания, как «лишение мира», «поток и разграбление» и «лишение жизни» [2].

С началом расслоения родового общества происходила имущественная дифференциация, что, естественно, увеличивало число конфликтов, которые ранее были исключительно редким явлением. При их разрешении старые родовые формы разбирательства стали постепенно вытесняться новыми. В этой связи И.Я. Фойницкий писал: «История уголовного процесса начинается господством в нем частного начала... Мало-помалу выясняется и постепенно развивается публичное начало уголовного процесса; он становится делом общественным, государственным» [3]. Появляются разнообразные формы разбирательства криминальных конфликтов.

В истории государства Российского принцип состязательности и равноправия сторон в тех или иных формах уголовного процесса не находил своего отражения, обвиняемый правовыми гарантиями соблюдения его интересов не обеспечивался. Исключением этому является период буржуазно-демократических преобразований, которые привели к становлению нового процесса (в России по Судебному уставу 1864 г.).

В Древней Руси, в период раннего феодализма в судебном разбирательстве просматривалась состязательность, но она определенного значения в обеспечении истинных выводов в уголовном судопроизводстве не имела. Здесь все судопроизводство строилось на активности сторон и, прежде всего обвинителя. Без обвинителя нет и судьи. «Nemojudex sine actore», – говорит древняя римская формула, выражая основной принцип римского судебного процесса, являвшегося классической формой обвинительного процесса [4].

Система доказательств в этом обвинительном процессе крайне примитивна. Главную роль здесь играли, кроме сознания обвиняемого, считавшегося лучшим доказательством и решавшего исход дела, такие «доказательства», как поединок, присяга, ордалии или суд божий (испытание огнем и водой). Суд только следил за состязанием сторон, выслушивал восхвалителей, людей, может быть, ничего не знающих о самом преступлении, и в своем решении констатировал исход состязания [5].

В ст. ст. 36 и 38 «Русской Правды» [6], где требуется идти «до третьего свода», «до конечного свода». Здесь роль судьи пассивна, ограничена: воля его связана, совесть подавлена объективными признаками.

В судебных доказательствах по законам новгородским решающую роль играли также собственное признание, присяга, испытания.

По новгородской судебной грамоте (в половине XV века) ответчик, отказывающийся от присяги («а кому будет отвечивать, а креста не целовал на сей грамоте, ты м его и обвинить...»), признавался виновным [7].

Важнейшую роль в числе доказательств сознание обвиняемого играло и по Судебнику 1555 г.

Придавая громадное значение сознанию обвиняемого, древнее московское право опиралось к оценке поведения обвиняемого не только на его показания, но при известных условиях и на его молчание, очевидно, руководствуясь поговоркой «молчание – знак согласия» [8].

В эпоху Судебника (1555 г.) стали придавать значение свидетельскому показанию. Оно ставилось в прямую связь с двумя обстоятельствами: вызван ли свидетель обвиняемым («из виноватого») и направлено ли его показание против обвиняемого. В положительном случае, т.е. когда показание свидетеля «из виноватого» направлено было против обвиняемого, оно приобретало решающее значение [9]. Такую же решающую силу имело показание свидетеля – доносчика (изветчика) в политических («государственных») делах, если он подтверждал свой извет пыткой. «Извет в государственном деле» – это самая характерная особенность московского права [10].

Итак, древнерусский судебный процесс – типичный обвинительный процесс, где община – суд – играла чисто посредническую роль в распре сторон [11]. Такую же роль играли и княжеский наместник, волостель, посельский, тиун, судные мужи, целовальники.

В этом суде доказательствами были личное признание обвиняемого или, наоборот, отказ от добровольного признания (отказ от крестного целования, отказ от явки в суд) свод, послухи, ссылка «из виноватого» (обещание подчиняться тому, что скажет выставленный свидетель), суд божий и поле (поединок) – наиболее распространенный вид тогдашних доказательств, сохранившихся до самого конца XVI века.

Это были судебные доказательства. В розыске, который сложился в целую систему в XVI веке, были иные «доказательства»: повальный обыск и пытка [12].

Впоследствии именно вместо обвинительной формы установилась розыскная форма уголовного процесса и приобрела господствующее значение. В это время само понятие судебного доказательства становится условным, ибо там, где правота «доказывается» «кожей» или «кровью» противника, там нельзя, разумеется, говорить ни о каких доказательствах в процессуальном смысле этого слова [13].

Отсюда ясно, как важен для уголовного судопроизводства вопрос о доказательствах, как необходимо установить условия, могущие действительно обеспечить возможно точное исследование того индивидуального прошлого события, которое подлежит судебному рассмотрению. С этих пор постепенно создавались теории о доказательствах.

Инквизиционный процесс явился весьма удобным средством для борьбы абсолютизма против феодализма. Централизованная государственная власть, подмявшая своедовольство феодалов и стремившаяся полностью подчинить их своему влиянию, умело использовала формы инквизиционного процесса для ликвидации обособленности феодальной юстиции и превращения ее в одно из орудий своей политики. Он породил и систему так называемых формальных доказательств. Эта система представляла собой ряд заранее установленных законодательной властью правил, обязательных для органов суда и следствия при расследовании и рассмотрении уголовных дел.

Теория формальных доказательств в своем развитом виде исходит из предположения о возможности установить объективные признаки, объективные показатели для оценки доказательств, заранее предопределяющие различную ценность каждого доказательства. Она распадалась на положительную теорию и отрицательную. Положительная теория требовала вынесения судом обвинительного приговора при наличии установленных в законе доказательств, не допуская в этих случаях оправдания обвиняемого. Эта теория господствовала до конца XVIII века. Отрицательная теория формальных доказательств, наоборот, не допускала обвинения при отсутствии необходимых доказательств, также заранее установленных в законе. Отрицательная теория, в отличие от положительной, в значительной степени смягчала уродство теории формальных доказательств, отражая собой влияние гуманизма и протеста школы естественного права и энциклопедистов против тогдашнего судейского произвола [14].

Согласно положительной теории формальных доказательств, судья обязан был признавать тот или другой факт достоверным, если налицо были признаки, указанные в законе, хотя бы у судьи и не сложилось по данному поводу соответствующего личного убеждения.

В силу этого закон устанавливал не только виды различных доказательств, но и заранее определял, какое значение имеет то или другое доказательство, при каких условиях или признаках то или иное обстоятельство должно быть принято судьей и как именно должно быть судьей оценено.

Исходя из этого принципа, теория формальных доказательств делила доказательства на совершенные и несовершенные, полные (plena probatio), менее полные (minus plena probatio), более чем на половину полные (semi plena major), менее чем на половину полные (sime plena minor), причем, согласно этой теории, несколько неполных доказательств могли составить одно полное доказательство.

Полные, совершенные или очевидные доказательства – это те, которые считались достаточными, чтобы убедить судью. Таковы были собственное признание обвиняемого, письменные доказательства, признанные тем, против кого они направлены, свидетельство двух достоверных свидетелей, причем при разногласии предпочтение отдавалось показанию мужчины перед показанием женщины, знатного перед незнатным, духовного перед светским [15].

«Наличность совершенных доказательств, – писал В.Д. Спасович, – равняется достоверности вины; наличность несовершенных навлекает только подозрение на подсудимого» [16].

Несовершенными теория формальных доказательств считала те доказательства, которые хотя и заслуживали некоторого доверия, но не были достаточно сильны, чтобы послужить к обвинению подсудимого. Несовершенное доказательство давало основание подвергнуть подсудимого пытке, оно давало основание для подозрения.

По Своду законов 1857 г. [17] Совершенным доказательством являлось, например, показание свидетеля, на которого ссылаются и истец и ответчик. Без общей ссылки совершенным доказательством считались согласованные показания двух свидетелей.

По Своду законов совершенными доказательствами виновности считались доказательства, исключающие «... всякую возможность к показанию невинности подсудимого» (ст. 305), причем сила этого рода доказательств признавалась столь большой, что одного совершенного доказательства было «достаточно для признания осуждения несомнительным» (ст. 306). Наоборот, несовершенные доказательства – это те, которые «... не исключают возможности к показанию невинности подсудимого» (ст. 307).

В числе совершенных доказательств в Своде мы встречаем: а) собственное признание подсудимого, признаваемое Сводом за «...лучшее свидетельство всего света» (ст. 316); б) письменные доказательства (ст. 324); в) личный осмотр, «...учиненный на месте преступления и удостоверяющий в действительном оного событии...» (ст.327); г) свидетельство сведущих людей, под которыми, впрочем, закон разумеет одних лишь «медицинских чиновников» (ст. 328); д) свидетельство посторонних людей, т.е. показания свидетелей (ст. 329). К несовершенным доказательствам относятся: а) оговор подсудимым (ст. 336); б) повальный обыск, т.е. поголовный опрос соседей о личности и поведении обвиняемого (ст. 339); в) улики «...или признаки в совершении преступления...» (ст. 341); г) очистительная присяга (ст. 344).

Признание вне суда считалось недействительным. Будучи подтвержденным двумя свидетелями, оно считалось половинным доказательством. Оговор одним подсудимым других считался несовершенным доказательством. Улики или косвенные доказательства считались тоже несовершенными, но их сила увеличивалась, если подсудимый не мог или не умел их опровергнуть. Соединение многих улик увеличивало их силу. Сила свидетельских показаний ставилась в зависимость от двух обстоятельств: а) достоин ли свидетель доверия и б) является ли показание присяжным (т.е. данным под присягой). Кроме того, должно было быть, по крайней мере, два свидетеля.

Теория формальных доказательств по Своду законов 1857 г. собственное признание считала совершенным доказательством при наличии четырех условий: добровольности учинения признания, учинения признания в судебном листе перед судьей, совершенного сходства признания с «происшедшим действием» и, наконец, «когда показаны притом также обстоятельства действия, по которым о достоверности и истине оного сомневаться невозможно» [18].

Розыскной процесс – это первоначальная, неразвитая форма следственного процесса. В XVII веке (Новоуказные статьи о татинных и разбойных делах 1669 г.) и особенно в XVIII веке в русском уголовном суде система формальных доказательств окончательно утвердилась с введением следственного процесса при Петре I.

Перенесение этой системы на русскую почву было обусловлено стремлением центральной власти упорядочить судебное дело, централизовать судебные учреждения и подчинить их деятельность известному регламенту не только со стороны внешне процессуальной, но и со стороны внутренней, т.е. со стороны самого содержания их работы. Русский уголовный процесс до перенесения в него Петром I теории формальных доказательств представляла собой, по словам историка, грубый полицейский произвол, притон нескончаемых ябед. «Нигде, – читаем мы у Спасовича, – ни в суде, ни в розыске, нельзя было найти правды. Общество томилось, страдало, но не могло доискаться корня зла» [19].

Петр стал доискиваться «корня зла» – покончил с розыском, привил русскому процессу систему законных доказательств, заимствовав ее из саксонского права. Петровский Воинский устав (1716 г.) и ввел в наш процесс систему формальных доказательств, сохранив одновременно и пытку, от которой Петр I не только не отказался, но применение которой ввел в широкий обычай. Система формальных доказательств просуществовала в России до издания Судебного устава (1864 г.).

Однако и при таком процессе права личности не были защищены. Характерными чертами уголовного процесса являлись отсутствие прав у обвиняемого и возможности состязания с обвинителем. Характерно слияние в одном лице функции обвинителя и судьи. Обвиняемый был бесправным объектом в руках следователя и не всегда знал, в чем именно его обвиняют. Решающее значение для осуждения имели признания подсудимым своей вины, полученное в результате пыток. Собственное признание во всех Кодексах этой эпохи фигурирует в качестве наиболее ценного, лучшего доказательства, в качестве «Царицы доказательств» (regina probationum), при известных условиях решающего судьбу всего дела. Этот процесс ничем не отличался по существу от розыскного: он был также бессмысленно жесток и нелеп, хотя и прикрывал свою жестокость и бессмысленность целой системой правил судопроизводства, якобы призванных обуздать произвол так называемых судей. Отсюда – энергичное воздействие на судей при помощи всевозможных инструкций и правил, облеченных в форму закона, предназначенных для такого регулирования деятельности суда и судей, которое не оставляло бы места их личному усмотрению.

Буржуазные революции в Европе, сломав феодальное судопроизводство с его формальной теорией доказательств и заменив его более демократическим буржуазным, привели к становлению нового процесса в России по судебному уставу 1864 г. Произошла, прежде всего, гуманизация розыскной формы уголовного процесса, осуществлен переход к смешанному следственно-обвинительному или обвинительно-розыскному процессу. Были упразднены пытка, формальная теория доказательств, вводились оценка доказательств на основе внутреннего убеждения судей, участие присяжных заседателей и другие элементы обвинительной формы процесса. Наиболее типичной картиной смешанного процесса буржуазного типа является такое его построение, когда досудебное производство имеет ярко выраженную розыскную форму, а судебные стадии, особенно судебное разбирательство – состязательную форму.

В 1922 г. в России был упразднен суд присяжных.

Период становления уголовно-процессуального законодательства был ознаменован принятием Уголовно-процессуального кодекса РСФСР 1922 г. В нем нашли отражение выдвинутые В.И. Лениным идеи о создании суда простого, гибкого, скорого и беспощадного к контрреволюционерам, хулиганам, лодырям и дезорганизаторам [20], а также о необходимости культурно бороться за законность, использовать все положительное, что было достигнуто в буржуазном судопроизводстве [21].

В УПК РСФСР 1922 г. были закреплены два процесса, обусловленные классовой принадлежностью обвиняемого. Порядок производства в народных судах, которые рассматривали дела о преступлениях, совершенных лицами из трудящихся, отличался от порядка в губернских судах, где рассматривались дела представителей враждебных классов. Если в народных судах действовали в основном все демократические принципы, то в губернских начала гласности, устности, непосредственности, состязательности, обеспечения обвиняемому права на защиту были несколько ограничены. Например, в ст. 38 УПК РСФСР прямо предусматривалось, что «допущение обвинения и защиты в судебном заседании по делам, рассматриваемым в губернских судах, не обязательно».

Надо отметить, были попытки ликвидировать и имеющиеся демократические принципы, действовавшие в народных судах.

9 июня 1927 г. в связи с намечаемой реформой УПК РСФСР 1922 г. коллегия НКЮ РСФСР приняла постановление, которое содержало ряд ошибочных положений. В нем указывалось: «Наш УПК является осколком современного буржуазного состязательного процесса. Исторически последний создавался буржуазией как средство борьбы против классового произвола абсолютистских судов в период борьбы буржуазии с абсолютизмом. Отсюда ряд формально-правовых гарантий. Отсюда начало непосредственности, гласности и устности, характеризующие буржуазный процесс» [22].

Идеи лишения многих демократических принципов уголовного судопроизводства, объявлявшихся буржуазными рудиментами, которые легли в основу разработанного НКЮ РСФСР проекта нового УПК РСФСР, в ходе развернутой дискуссии видными деятелями советской юстиции и учеными не были поддержаны. Проект не получил силу закона.

Нет, пожалуй, в теории доказательств вопроса, более тесно связанного с гарантиями прав граждан и вообще с положением личности в обществе, чем проблема значения признания обвиняемым своей вины. Нет также и вопроса, который не получал бы в различные исторические эпохи столь неодинаковых, порой диаметральных противоположных решений. На протяжении длительного времени признание обвиняемым своей вины считалось «Царицей доказательств». Особенно это характерно для инквизиционного процесса. Постулировалось, что человек не будет признаваться в преступлении, если он его не совершал. Поэтому, если обвиняемый признавал себя виновным, необходимость в других доказательствах отпадала. Естественно, все усилия следователей были направлены на добывание такого признания, причем в средствах для достижения такой цели они не ограничивались. В результате почти все обвиняемые признавали себя виновными в самых немыслимых преступлениях.

Судебным уставом 1864 г. было отвергнуто правило о трактовке признания обвиняемого как о «Царице доказательств». Однако рецидивы этого явления случались и в более поздние времена. В нашей стране, в 30-50-х годах, в период сталинских репрессий концепция «Царицы доказательств», особенно применительно к политическим обвинениям, была возрождена и обоснована А.Я. Вышинским, бывшим в то время прокурором СССР и игравшим роль теоретического рупора сталинизма по правовым вопросам. Он утверждал, что «объяснения обвиняемых в такого рода делах неизбежно приобретают характер и значение основных доказательств, важнейших, решающих доказательств» [23].

Вопреки конституционным положениям, уголовную репрессию применяли и несудебные органы. В.М. Савицкий по этому поводу отмечал: «...Если вспомнить к тому же действовавшие в сталинские времена наряду с судами (и вместо судов!) разнокалиберные «особые совещания», «двойки» и «тройки», поставившие на конвейер расстрелы и заключения в лагеря миллионов людей, то вопрос, соблюдался ли тогда принцип презумпции невиновности, звучит сверхнаивно, если не сказать резко [24]. Теперь известно какие методы применялись для получения таких признаний обвиняемых и к каким тяжелым последствиям они приводили, а о состязательности здесь говорить бессмысленно.

Нельзя не отметить позицию С.И. Викторского по вопросу о значении признания подсудимым своей вины, актуальность которой сохраняется и в наши дни. Уделив названной проблеме - значительное внимание, С.И. Викторский делает вывод: признание подсудимого «наравне с прочими доказательствами» подлежит оценке; ложные признания (если это не распознано) «могут оказать обществу двойное зло: невинный будет осужден, а виновный навсегда останется безнаказанным» [25].

К сожалению, и в настоящее время имеют место случаи, когда под воздействием незаконных методов расследования, люди признают себя виновными в преступлениях, которые не совершали [26]. Переоценка следователями, судьями значения признания обвиняемым (подсудимым) своей вины ведет к грубейшим нарушениям прав личности в уголовном процессе, препятствуя следователю – не допустить необоснованного привлечения лица к уголовной ответственности, суду – постановить законный и обоснованный приговор.

За 2002 год в России по направленным в суд уголовным делам привлечено к уголовной ответственности 1697 (2001 г. – 2195) работников за преступления по службе [27].

«Это, как мы полагаем, не что иное, как дань симпатий А.Я. Вышинскому, ...» [28].

В 1958-1961 г.г. было обновлено уголовно-процессуальное законодательство в сторону расширения прав личности, демократизации процесса. Однако в «Основах уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик» 1958 г. и в УПК РСФСР 1960 г. были сохранены положения, которые не привели к последовательному разделению функций в уголовном процессе (см., например, ст. 3 УПК РСФСР), не вводили достаточных гарантий обеспечения прав обвиняемого на защиту от обвинения или от применения мер пресечения и иных мер принуждения, особенно при производстве предварительного расследования.

Главным в советском уголовном процессе является не состязание сторон, а активная, направленная на осуществление задач социалистического правосудия деятельность органов государства – предварительного следствия, прокуратуры и суда.

В Постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 23 июля 1966 г. «О мерах по усилению борьбы с преступностью» было, в частности, сказано: «Потребовать от руководителей органов прокуратуры, охраны общественного порядка (так назывались нынешние органы внутренних дел), суда и госбезопасности систематически планировать и осуществлять совместные действия по наиболее важным вопросам борьбы с преступностью...». Поскольку решения таких инстанций для практики тогда были, несомненно, важнее УПК, идея воспринималась однозначно: все перечисленные органы должны бороться с преступностью совместно, единым фронтом, как потом стали говорить, «в единой упряжке». Но против такого «фронта» обвиняемому, даже если он не виновен, не устоять. Если против него и следствие, и прокуратура, и суд, а защитник – помощник суда, то дела обвиняемого плохи. И здесь уже мало помогают всякие оговорки о том, что все эти органы действуют строго по закону, что они обязаны быть объективными и т.п. Ибо объединение в одном лице функций обвинения, защиты и разрешения дела противоестественно и к хорошему привести не может [29].

С распадом Союза ССР и радикальными преобразованиями социально-экономического и политического строя в современной России начинается фрагментное становление в уголовном процессе принципа состязательности. Пик законотворческой деятельности по его совершенствованию пришелся на 1992 – 1993 г.г.

Переход к состязательному процессу представляет собой конечную цель проводящейся в Российской Федерации судебной реформы. Значительный шаг в ее реализации сделан в УПК, принятом в третьем чтении Государственной Думы 22 ноября 2001 г.

Многолетний опыт построения судебного процесса на основе принципа состязательности сторон не оставляет места для сомнения в его эффективности [30].

В УПК поддержаны все принципиальные положения, отвечающие задачам демократизации судебного процесса, построению процедуры на разных стадиях на началах состязательности, стремлению разделения функций обвинения, защиты и разрешения дела, а также обеспечения защиты и неуклонного соблюдения основных прав и свобод граждан, вовлекаемых в уголовное судопроизводство. УПК существенно расширил права таких участников уголовного судопроизводства, как подозреваемый, обвиняемый, защитник.

Вместе с тем наличие теоретических и практических проблем рассматриваемого принципа заставляют обратиться к анализу содержания понятия «состязательность». Своеобразие редакции той или иной правовой нормы может сказаться на ее эффективность [31]. С позиций равноправия сторон как фундамента состязательности УПК недостаточно сбалансировал права стороны защиты с правами противной стороны – обвинителя, не во всех стадиях процесса четко определил элементы, обеспечивающие состязательность.


Лукичев Николай Алексеевич



[1] См.: Нажимов В.П. Типы, формы и виды уголовного процесса. Калининград, 1977. С. 13-21; Чельцов-Бебугов М.Л. Курс уголовного процессуального права. Очерки по истории суда и уголовного процесса в рабовладельческих, феодальных и буржуазных государствах. М., 1995. С. 77-829.

[2] Более детально по этому вопросу см.: Равданенас В.И. История первобытного общества: 4.1 и II. Л.: ПГУ, 1977; Всемирная история. М.: Госполитиздат, 1956. T.I. С.106.

[3] Фойницкий И.Я. Курс уголовного судопроизводства. Изд. 3-е. СПб., 1902. Т.1. С. 14.

[4] Достойна внимания далеко не лестная оценка римского права Моммзеном, выдающимся буржуазным ромовелом, в работах которого основоположники марксизма находили «хороший материал», как писал о моммзеновской римской истории Энгельс (см. «Письмо к Марксу от 26 марта 1858 г.» Маркс и Энгельс. Соч. Т. XXII. С. 324).

[5] См.: Викторский С.И. Русский уголовный процесс. М., 1997.С. 68-69.

[6] «Правда Русская». I изд. Академии наук СССР. М. – Л., 1940. Ст.107.

[7] См.: Ланге. Историческое изображение древнего судопроизводства в России. СПб., 1843. С. 102.

[8] Тельберг Д.Г. в опубликованной в 1912 году работе приводит интересный документ, из которого видно, что на основании такого молчания обвиняемого на «расспросе» был вынесен далее смертный приговор: «того же числа распрашиван старец, и про неистовые слова ничего ответу не дал; по указу великих государей ведено старца казнить» (Тельберг Д.Г. Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII века. «Ученые записки Московского государственного университета». Вып.39. Отдел юридический. М., 1912. С. 186).

[9] См.: Дмитриев. История судебных инстанций. М., 1859. С.241.

[10] См.: Тельберг Д.Г. Указ. соч. С. 116.

[11] См.: Случевский B.K. Учебник русского уголовного процесса. 4.1. Судопроизводство. СПб, 1895. С. 32.

[12] См.: Спасович В.Д. О теории судебно-уголовных доказательств. СПб., 1861. С. 22.

[13] В то время даже в гражданских делах истцы и ответчики ссылались прямо на «кожу» противника, просили «кровью пытать» противника (См.: Спасович В.Д Указ. соч. С.25)

[14] См.: Фойницкий И.Я. Курс уголовного судопроизводства. СПб., 1899. Т.П. С. 209.

[15] См.: Спасович В.Д. Указ. соч. С.57; Духовской М.В. Русский уголовный процесс. М., 1910. С.200; Кони Л.Ф. За последние годы. СПб, 1896. С.264; Фойницкий И.Я. Указ. соч. С 208 и сл.

[16] См.: Спасович В.Д Указ. соч. С.30.

[17] Одним из законодательных памятников господства в уголовном процессе теории формальных доказательств являются российские дореформенные «Законы о судопроизводстве по делам о преступлениях и проступках» (Свод законов Российской империи, 1857. Т. XV. Кн. II).

[18] См.: Свод законов. T. XV. Кн. 11. Ст.317.

[19] См.: Спасович В.Д Указ. соч. С.26.

[20] См.: Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 210; Т. 44. С. 44 и 397.

[21] См.: Крыленко H.B. Ленин о суде. М., 1934. С. 226.

[22] Тезисы о реформе УПК 1923 г. Постановление коллегии НКЮ РСФСР (из протокола X» 464/Д заседания от 9 июня 1927 г.). ЕСЮ., 1927. № 47. Ст. 1472.

[23] См.: Вышинский А.Я. Теория судебных доказательств в советском праве. М., 1950. С. 264.

[24] См.: Савицкий В.М. Перед судом присяжных: виновен или невиновен? М.: Сериал, 1995. С. 10.

[25] См.: Викторский С.И. Русский уголовный процесс. М., 1997.С.290.

[26] Примером может служить так называемое Витебское дело, когда преступник в течение 14 лет совершил более тридцати убийств с изнасилованием молодых женщин, за которые в судебных процессах было осуждено 14 невиновных людей, в том числе один – на смертную казнь. Все они под воздействием незаконных методов следствия признавали себя виновными (см.: Гамаюмов И. Метастазы // Литературная газета 1988.2 марта).

[27] См.: Отдельная таблица Генеральной прокуратуры. Итоги работы за 2002 г.

[28] См.: Громов Н.Л., Пономаренков В.А. Доказательства и доказывание в уголовном процессе. Самара 1999. С. 18.

[29] Воскресенский В., Кореневский Ю. Состязательность в уголовном процессе // Законность. 1995. № 7. С.6.

[30] См.: Абдрахманов Р.С. Эффективность принципа состязательности // Российский судья. 2003. №6. С.10.

[31] См.: Абдрахманов Р.С. Указ. соч. С.10.







Интересное:


Правовые основы и условия производства очной ставки
Квалификация посредничества и соучастия во взяточничестве
Проблемы назначения наказания при рецидиве преступлений
Виновное вменение в уголовном праве России
Закрепление и развитие института смертной казни в дореволюционном российском законодательстве
Вернуться к списку публикаций