2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяЭкономика и финансы — Между историей и наукой - к анализу проблемы причинности в экономике



Между историей и наукой - к анализу проблемы причинности в экономике


Всю эту аргументацию можно повторить для случая снижения спроса. В этом случае наличие финансовых резервов позволяет дольше оказывать сопротивление неблагоприятному изменению, хотя и не снимает необходимость в конце концов отреагировать.

Если ввести в рассмотрение новые возможности агентов, то это позволяет провести дальнейшие разграничения: 1)восприятие самих возможностей, их распознавание и осмысление в качестве таковых (это, прежде всего, вопрос информации и методов ее обработки); 2)использование возможностей, которое может происходить намного позже, чем они осознаны (это уже - во многом вопрос переговоров с самыми различными контрагентами, прежде всего - владельцами ликвидных активов).

Наиболее очевидный случай - потребность в капитале для начала нового производственного процесса. Здесь наличие свободных финансовых ресурсов позволяет не терять время на переговоры. То же можно сказать о земле, о специализированном труде (например, управляющих определенного профиля) и других привлекаемых ресурсах. Все это даже в "свободной" экономике требует времени, а в "социализированной" экономике к этому добавляется время на получение лицензий и т.п. (р.93).

Возвращаясь к ликвидности, можно сказать, что она всегда дает возможность расширения, экспансии, но эта возможность не обязательно переходит в действительность (р.94). По мнению Хикса, кейнсианская теория в части связи предложения денег и ставки процента - всего лишь частный случай ликвидности. Общая же концепция ликвидности гораздо шире. Сокращая ликвидность, фирма сокращает свободу, рискует своими возможностями. Причем, в отличие от Кейнса, Хикс полагает, что ликвидность в принципе гораздо важнее вне финансовой сферы, поскольку вне этой сферы обеспечение гибкости дается с большим трудом [1].

В случае финансовых фирм их защита от неопределенности снижает ликвидность, но здесь возможны операции с малыми количествами, а потому вполне возможны "предельные соглашения" (которые Кейнс и имел в виду, говоря о предельной производительности капитала).

Но для нефинансовой фирмы ликвидность далеко не всегда сводится к "предельному соглашению". Есть и сезонные пики платежей, и разовые инвестиции, которые особенно сильно сокращают сферу свободы, покрываются ли они из собственных финансовых средств или за счет кредитов. В любом случае ликвидность здесь - проблема не столько "предельного соглашения", сколько степени независимости. Поэтому было бы ошибкой думать о ликвидности у производителей только в терминах прибылей и потерь.

В этом, по мнению Хикса, Кейнс ошибался больше всего. Было очень ошибочно думать, что инвестиции управляются ставкой процента (р.96), что инвестиции всегда поднимаются на столько, на сколько это "требуется" воздействием ставки процента. По сути, эта ставка - всего лишь индекс ликвидности и не всегда и во всех смыслах совершенный индекс.

Одна из задач Хикса в данной работе состояла в том, чтобы показать, что споры теоретиков - "классиков", "неоклассиков", "кейнсианцев", "посткейнсианцев", "монетаристов" и даже "неомарксистов", - ставшие столь бесплодными, принимают иную окраску в свете причинного подхода к экономической теории. Если есть три различных типа причинности в экономике, то есть, или могут быть, соответствующие теории.

Статической причинности соответствует статическая теория. Эта часть теории развита наиболее полно, но именно в ней остается больше всего "неудовлетворительного", поэтому поле ее применения такое узкое. Вопросы, решаемые с ее помощью, не могут быть острыми.

Одновременной причинности соответствует в макроэкономике кейнсианская теория (формальная), а в микроэкономике - теория Маршалла, также хорошо развитая (и которая понималась бы лучше, если бы не смешивалась так часто со статической теорией). Значительная часть практических проблем, относящихся к одновременной причинности, имеет прямое отношение к опыту, что и предопределило успех кейнсианской теории и доминирование одновременной причинности в современной экономической теории (р.101) [2].

Завершая рассмотрение ликвидности, а вместе с ней, по сути, и всей работы, Хикс отмечает, что темп роста зависит не только от ликвидности и отношений финансового и промышленного секторов. На практике много времени может тратиться на переговоры с профсоюзами и с правительственными учреждениями. Однако из этого отнюдь не следует, что наибольшая скорость будет достигаться во взятой из учебников "свободной" экономике ("laissez-faire economy"), состоящей из множества малых фирм, предоставленных самим себе. Время на передачу улучшения от одной фирмы к другой может быть при этом очень значительным. Поэтому не исключено, что лучшим способом иметь высокий темп роста было бы иметь крупные фирмы, причем достаточно большие, чтобы держать в своем кармане и профсоюзы, и правительство. Неприятный вариант! Большинство людей, думается, пожертвовали бы частью темпа роста, чтобы избежать этого (р.102).

На этом Хикс заканчивает изложение системы своих взглядов на причинность в экономике. При их пересказе была сделана попытка избегать комментариев. Теперь же, наоборот, основное внимание будет уделено чему-то вроде комментариев без обильного цитирования или повторного пересказа мыслей Хикса.

2. Комментарии

Первый комментарий касается периодизации причинности на "старую" и "новую". "Новая причинность" не искоренила субъекта, хотя вроде бы и претендовала на это, а как бы вывела его "над линией", причем таким образом, что без его присутствия (в лице теоретика, "объяснителя") и сама "линия" (А®В) оказывается невозможной. Теоретик пытается дать причинное объяснение, создавая ситуации "без события А" (причины) и "без события В" (следствия), а потому выступает как сверхъестественный субъект, творящий "иные миры", альтернативную действительность.

Но преемственность "старой" и "новой" причинности этим не ограничивается. Сама операция "вычетания" из реальности А и В ограничивает сферу объяснения только событиями и их связями. Фактически импликация А®В считается (понимается) не как "явление А - причина явления В", а "появление А - причина появления В".

Повышенное внимание к экзистентным изменениям (от лат. existo - существовать) - появлению и исчезновению вещей - само по себе возражений не вызывает, скорее, наоборот. Но в начале работы упоминалась и другая традиция причинного объяснения, ориентированная непосредственно на вещи и их свойства. Разница уже пояснялась на примере капли как феномена, "событийное" объяснение которого должно вывести на причину появления этой капли именно в этом месте и в это время. "Свойственное" объяснение того же феномена должно вывести на причину "круглости" всех капель, их выпуклости (шарообразности).

Вряд ли есть смысл пытаться свести один тип объяснения к другому. Появление (исчезновение) вещи и вещь - "две большие разницы". Еще Аристотель заметил, что невозможно появление появления ("возникновение не будет возникновением возникновения" [1, т.3.с.165]). Как уже отмечалось в начале статьи, в нашей научной традиции больше внимания уделяется "свойственной" причинности. Отсюда - столь привычный ход мысли от явления (свойств) к сущности как способу объяснения. А уже на уровне сущности - связь причин и следствий, их взаимные переходы, объективные законы и т.п. При этом специфика экзистентных изменений (вслед за Гегелем, Энгельсом и др.) учитывается в гораздо меньшей степени, чем даже у Аристотеля. Об этом можно судить по тому, что как равноправные иллюстрации переходов количественных изменений в качественные без особых оговорок указанными авторами приводились и изменения агрегатных состояний вещей с изменением их температуры, и различия свойств веществ со сходными, но все же различающимися формулами их химического строения [3]. Врочем, если в центре внимания - свойства вещи, а не событие (её появление), то такая односторонность вполне закономерна и даже неизбежна. Лишь бы последователи такой традиции не претендовали на универсальность своего подхода.

Английская же научная традиция, как это видно на примере Хикса, "грешит" противоположной односторонностью. Причем особенно хорошо это видно по тем страницам в методологической части работы, где он как бы выводит "одновременную" причинность из "последовательной". При этом событие В, по поводу которого одновременные события А1 и А2 только и рассматриваются вместе и во взаимных отношениях, как-то незаметно исчезает из рассуждений, как бы выполнив роль "козла-провокатора" (или топора, из которого бывалый солдат варил суп). После этого, как уже отмечалось, "статическая" причинность рассматривается как вырожденный случай "одновременной", уже без всяких упоминаний о "событии В". Дальше эта "статика" понимается как простейший случай причинности в экономической теории (при использовании "экономического принципа" как инструмента причинного объяснения поведения экономических агентов), от которого как бы в обратном порядке осуществляется переход к "последовательной" причинности, вроде бы исходной для науки вообще, но самой сложной - для экономической теории.

Между тем, "статическая" причинность больше всего похожа на нашу "свойственную" причинность. А потому вряд ли есть необходимость пытаться "свести" ее к "последовательной".

Второй комментарий касается "взаимной" или "одновременной" причинности, при объяснении которой Хикс ссылался на Канта. Можно отметить, что Хикс "не пошел" от "прибрежника" Канта к "континентальнику" Гегелю, который взаимную причинность толковал иначе - как циклический процесс, в котором причина и следствие, представляющие собой события разных классов, разных типов постоянно меняются местами, воспроизводят друг друга. Отсюда - довольно прямой путь к логическому описанию воспроизводственных процессов в экономике [4], столь привычному в отечественной литературе.

Но в эту сторону "не пошел" не только Хикс, но и все течение экономической теории, которое сейчас понимается как основное ("mainstream"). В западной экономической науке анализ воспроизводственных процессов на протяжении многих десятилетий уходил на периферию научной жизни, а сам термин "воспроизводство" даже исчез из учебников, тогда как у нас эта тема является исходной для любых теоретических построений.

Можно высказывать самые разные гипотезы для объяснения такой "дивергенции" - идеологические, онтологические, гносеологическое. Например, следуя традициям недавнего прошлого, можно было бы сказать, что от Гегеля к Марксу ведет еще более короткая дорога, чем от Канта к Гегелю (где между ними успели поработать Фихте и Шеллинг). А Маркс - это, мол, пугало для буржуазных экономистов. Однако, в действительности "буржуазные" теоретики сейчас не забывают помянуть это имя в ряду великих ученых прошлого в научных работах [5] и даже в учебниках для первокурсников [6]. Более того, отдавая дань его вкладу в исследование капитала, соответствующий "фактор" обозначается немецкой буквой К. Поэтому "идеологической" гипотезе вряд ли следует уделять много внимания.

Онтологическая гипотеза могла бы объяснить "сдвиг" воспроизводственной тематики на периферию науки на Западе стабилизацией воспроизводственных процессов, повышением степени их предсказуемости и даже управляемости. Такая тенденция действительно наблюдается. Призрак Великой Депрессии вроде бы не бродит по США, Европе и другим местам оптимального функционирования рыночной экономики.

Но "сдвиг" в науке начался гораздо раньше, чем в реальной жизни. Поэтому, видимо, особого внимания заслуживает гносеологическая гипотеза. Ее можно сформулировать так: в рыночной экономике, как ни в какой другой из имевшихся в истории, большое значение имеет поведение взаимосвязанных реальных агентов. Фокусировка теоретического внимания на этом предмете исследования, имеющем заведомо локальный характер ("методологический индивидуализм"), как бы автоматически ведет к "расфокусировке" внимания на воспроизводственных процессах, по необходимости глобальных. Конечно, проблема общего равновесия остается одной из обязательных в теоретическом наборе, но, во-первых, как вторичная по отношению к поведению "реальных агентов" и, во-вторых, "равновесие" при этом продолжает оставаться "условно-общим", если так можно выразиться.

Третий комментарий касается "экономического принципа": если у человека (субъекта) появляется возможность улучшить свое положение, он эту возможность использует. Хикс подчеркивает, что такое поведение наблюдаемо, хотя и не всегда. Но почему люди ведут себя "экономически"? Этот вопрос из той же серии, что и "почему капли круглые?", т.е. он соответствует "свойственной" парадигме причинности и не соответствует - "событийной". Хикс и не задает его в данной работе.

Между тем, вопрос этот заслуживает внимания по нескольким причинам. Во-первых, стремление к совершенству (или к улучшению) не является отличительной чертой именно экономического поведения. Более того, вряд ли экономика представляет собой наилучшее поприще для реализации этого стремления. Хотя бы потому, что в этой сфере стремление каждого ограничено такими же стремлениями других, не говоря уже об ограниченности внешних ресурсов (тогда как есть сферы, где эти ограничения практически отсутствуют, например, в искусстве, науке). Настаивание на экономическом "первородстве" стремления людей использовать предоставляющиеся возможности ведет к феномену "экономического империализма", о котором методологи на западе пишут довольно активно [7].

Во-вторых, возможность улучшения - вещь настолько неопределенная, что внешний наблюдатель никогда не может быть уверенным в том, что он точно знает, что именно выступает как улучшение для агента, чье поведение он наблюдает. Сам Хикс на последних страницах гл. VII дает пример, иллюстрирующий эту проблему. Имеется в виду дилемма возможности роста благосостояния при "карманном" правительстве с одной стороны и большей свободы поведения индивидов в сфере экономики при менее быстром освоении технологических инноваций - с другой. Толика свободы и кусок масла выступают при этом как альтернативные ценности или даже издержки (opportunity cost), что не вписывается в традиционную трактовку системы ценностей при описании поведения потребителя.

Фактически, когда формулируются базовые предположения о поведении потребителя, речь идет о чем-то большем, чем ничем не ограниченное предпочтение большего количества любого блага меньшему. Просто нелогично предполагать одновременно ограниченность ресурсов и неограниченность потребности в них в рамках одного, отдельно взятого периода времени.

Дело в том, что ограниченность ресурсов, предполагаемая экономической теорией, с философской точки зрения интерпретируется как их определенность - качественная и количественная - как отдельных вещей. Естественным дополнением этой ограниченности-определенности каждой отдельно взятой вещи является неограниченное разнообразие самих вещей и неопределенность будущего. И то, и другое (и разнообразие, и неопределенность) в современной экономической теории вводится, но только на так называемом продвинутом уровне, а не с самого начала.

Между тем, неопределенность будущего уже сама по себе порождает потребность в создании запаса, альтернативную дополнительному удовольствию. Причем потребность заведомо не насыщаемую, если будущее действительно неопределенно. Это снимает необходимость предполагать ненасыщаемость текущих потребностей для действия "экономического принципа". Просто в случае насыщаемости таких потребностей рациональный субъект минимизирует затраты на их удовлетворение и, следовательно, максимизирует свободу действий на будущее.

Иначе говоря, предположив ограниченность каждого определенного ресурса, необходимо, если быть последовательным в проведении взятой линии, предполагать определенность, а потому и ограниченность, потребности в этом же ресурсе в рамках одного, отдельно взятого периода. Фактически за предположением о ненасыщаемости потребности скрывается другое - о возможности и целесообразности создания запаса на неопределенное будущее. Можно сказать, что за гипотезой о "максимизационном поведении" экономического агента и, шире, за экономическим принципом лежит фундаментальная дилемма определенности настоящего и неопределенности будущего, так или иначе осознаваемая экономическими агентами.

Получается так, что неопределенность будущего в имплицитной, скрытой форме присутствует не только в деньгах, о чем писал Хикс, но и в самом экономическом принципе. А ведь именно эта пара лежит в основе стандартной задачи микроэкономики о поведении экономических агентов: максимизация целевой функции при заданном в денежной форме ограничении на расходы. Значит, определенность получаемых результатов решения подобных задач - кажущаяся? Не связаны ли трудности введения в экономическую теорию понятия неопределенности [8], с тем, что такое явное введение неопределенности наталкивается на уже имеющуюся ее неявную введенность? Может быть, проще, логичнее и даже "эмпиричнее" сразу вводить ее в явной форме? Но тогда, вероятно, потребуется как-то комбинировать привычную для английской традиции "событийную" причинность с более привычной для нас "свойственной" причинностью. Ведь неопределенность - это именно свойство, а не событие.

Четвертый комментарий касается статистических рядов как однородных агрегатных событий и связанной с ними одновременной причинности. Понятно, что любое агрегирование информации ведет к ее безвозвратным потерям. Это зло неизбежное. Вопрос в другом - допустимо ли это зло при рассмотрении проблемы причинности? В частности, если следовать "событийной" парадигме причинности [9].

Пока причинность исследовалась как связь событий А и В, которые могут быть, а могут и не быть, речь шла именно об отдельно взятых событиях. Если же, например, А - это агрегат, то что значит "не-А"? Если всего лишь иное значение агрегатного показателя, то сохраняется огромное разнообразие вариантов комбинаций изменений не агрегированных событий, в сумме дающих то или иное значение агрегатного показателя. Получается, что причинные связи на уровне не агрегированных событий сами по себе не дают причинной же связи агрегатов. Это во-первых.

Во-вторых, при агрегировании реальных событий приходится вводить искусственные, внешние по отношению к ним временные координаты (моменты времени, периоды). На эту искусственность обращал внимание и Хикс, когда отмечал возможность отодвигать проблему причинной значимости запаса на начало периода сдвигом "влево" по шкале времени самого начала (см. выше, в изложении гл. V). К этому можно добавить, что введение внешних временных перегородок деформирует реальные причинные связи между событиями, делая одни из них искусственно одновременными (просто потому, что они попали в один период, хотя и в разные его части), а другие - столь же искусственно разнесенными в разные (во времени) агрегаты, связи между которыми вообще не рассматриваются (разве что через изменения запасов на конец и начало периода).

В-третьих, проблема, которая сейчас рассматривается, не является экономической. Хотя термины "потоки" и "запасы" прочно вошли в обиход экономистов только в XX веке вместе с системой национальных счетов, все мы с ними хорошо знакомы по школьным задачам о бассейнах и трубах. Потоки и запасы нетрудно обнаружить и в биологических процессах. Однако, похоже, экономисты пока не спешат переходить от физических аналогов к биологическим. Об этом можно судить по тем попыткам соединить "запасовую" и "потоковую" причинности, которым так много внимания уделено в книге "Причинность в экономической науке".

При этих попытках агрегатные потоки и запасы (благ и ценностей) представляют собой единственную эмпирическую реальность. Их система больше всего напоминает систему сообщающихся сосудов (только без самих сосудов и соединяющих их труб). Между тем в биологии потоки и запасы - это характеристики обмена веществ некоего тела (или системы тел) с внешней средой. Здесь мы опять выходим на различие "событийной" и "свойственной" причинности, на необходимость различать события, происходящие с вещами, и сами вещи.

Фактически, в макроэкономике мы имеем дело с некоей вещью, социальным организмом (скажем так), осуществляющим обмен веществ с природой при посредстве сознательной деятельности экономических агентов. Идеалы методологического индивидуализма могут заставлять закрывать глаза на эту реальность. Но вместе с нею выпадает и большой кусок причинных связей между событиями, остающимися в поле зрения "методологических индивидуалистов".

Можно также отметить, что альтернативой "методологическому индивидуализму" совсем не обязательно должен быть "методологический коллективизм". Та же биология дает пример совсем другого характера отношений между индивидами и видом, когда коллектив как опосредующее звено может отсутствовать. При этом и индивиды, и вид остаются несовпадающими формами реальности. Разными вещами, если так можно выразиться (вид не есть агрегат однородных индивидов - ни "запас" их на определенную дату, ни "поток" в рамках определенного же интервала времени). В этом случае уместнее говорить о "методологическом тоталитаризме", уже упоминавшемся в начале статьи.

Пятый, самый короткий комментарий, хотелось бы посвятить последней идее Хикса - о связи разных типов причинности с разными типами теорий. Напомним, что статическую причинность он связал со статической теорией ("классикой"), одновременную - с теориями Кейнса (в макроэкономике) и Маршалла (в микроэкономике). Открытым он оставил два вопроса: 1)какой теории соответствует последовательная причинность - предмет его особых забот и надежд; 2)какой причинности соответствует теория, названная им "неомарксизмом? Возможно, ему не очень хотелось давать на два вопроса один ответ, который вроде бы подсказывался многими его собственными высказываниями (в частности, об историческом характере динамики в экономике, о пограничном, естественноисторическом характере экономики).

Во всяком случае, открытость ответа оставляет некоторый шанс ученым, в той или иной мере и форме исповедующим марксизм, на плодотворное участие в дальнейшем развитии экономической теории. Видимо, Хикс, как и положено экономисту, не хочет терять ни одной благоприятной возможности (opportunity) для извлечения выгоды (в данном случае - интеллектуальной). Может быть, такая позиция одного из патриархов экономической науки подвигнет кого-то из наших марксистов на включение в современную дискуссию о причинности в экономике без насилия над собой, без разрыва со своим прошлым?

Наконец, в заключительном комментарии хотелось бы еще раз затронуть тему неопределенности, сквозную в монографии "Причинность в экономической науке". При всем внимании к этой теме, уделенном Хиксом, остается впечатление, что неопределенность для него - что-то вненаучное, находящееся за пределами объяснения (во всяком случае, объяснения через "событийную" причинность: почему случилось?). С этим связано и его определение экономики как отрасли знания, находящейся на периферии науки, и понятие "неопределенного знания".

Признавая высокую степень фрагментарности знания, особенно в экономике, он все же считает, что не существует событий, которые невозможно пытаться объяснить, т.е. указать причину его появления. Такой подход, вполне логичный в рамках "событийной" причинности, выводит из сферы подлежащих объяснению спонтанные, самопроизвольные, беспричинные события. Таковые встречаются уже в физике. Достаточно упомянуть явление самораспада атомов радиоактивных изотопов. Как известно, для его объяснения используется "свойственная" причинность, которая отнюдь не претендует на то, чтобы объяснить, почему именно этот атом самопроизвольно разделился именно в этот момент (период) времени [10].

Экономика как наука имеет дело с людьми, чья способность к самопроизвольным действиям вряд ли может игнорироваться без фатальных последствий для самой науки. При таком игнорировании вряд ли можно обнаружить существенные различия между "экономическим принципом" и "стремлением" капель к шарообразности - минимизации поверхности при заданном объеме, как объяснительными принципами "поведения" наблюдаемых предметов. Хотя в книге Хикса свобода выбора постулируется в гл. I., при возврате к этой теме в гл. VII ему приходится больше говорить о времени реакции субъектов на событие, о пороговых (граничных) значениях переменных, требующих изменения ожиданий, чем о свободе выбора или решений. Иными словами, неопределенность как свойство поведения экономических агентов, как существенная характеристика свободы этого поведения здесь не обсуждается. Если такое усечение отражает реалии рыночной экономики, надо перестать поминать всуе свободу выбора. Если же нет - с неопределенностями, со спонтанным поведением надо работать "внутри" науки. Европейская традиция, связанная с именем Б.Спинозы, уделяет большое внимание спонтанности, самопричинности (causa sui). Довольно прочные корни эта традиция имеет и в России, причем как раз в связи с активностью человека, в том числе и в экономической жизни. Для напоминания об этой традиции выше уже приводились слова С.Булгакова о прерываниях механических последовательностей причинности точками "абсолютно-индивидуальных" решений.

В целом, как представляется, более плодотворным, чем соединение "потоковой" и "запасовой" причинности, является синтез чего-то вроде их аналогов на более глубоком уровне - "событийного" и "свойственного" подходов к причинности, которые в экономической науке пока-что существуют как бы параллельно, независимо друг от друга. О желательности такого синтеза свидетельствует, в частности, то, что, начав с "событийной" причинности, Хикс довольно быстро перешел к "статической" причинности, а Маркс, начав со "свойств" товара, так же быстро перешел к метаморфозам (Т-Д; Д-Т'). О возможности же такого синтеза свидетельствует объективное существование предметов, представляющих собой одновременно и вещи (со своими свойствами), и последовательности событий. Имеются в виду циклические процессы, в т.ч. и процессы воспроизводства, привычные для экономистов классиков вообще и для К. Маркса в особенности. Вспомним хотя бы его формулу: Д-Т-...П...-Т'-Д' (см. подробнее [6]).

В комментариях к гл. III эта тема уже затрагивалась. К сказанному можно добавить, что речь сейчас не может идти об отказе от "методологического индивидуализма" в пользу возврата к "воспроизводственной парадигме", игнорирующей специфику человеческой деятельности. И то, и другое (и третье, и четвертое...) - для экономиста, скорее, не символы веры, а что-то вроде сменной оптики со своими техническими характеристиками, разрешающей способностью. Учитывая, что полунатуральный характер российской экономики будет сохраняться довольно долго, можно предположить, что современные модификации "воспроизводственного подхода", опирающегося на континентальную традицию мышления еще послужат нашей науке и, как знать, пригодятся для анализа постиндустриальных, пост- рыночных реалий экономики мировой.


Л.Гребнев // Вопросы экономики, 1994, №4, с.106-128


Литература

1. Аристотель. Физика, Соч. М., 1981.Т.3.

2. Беккер Г. Экономический анализ и человеческое поведение // Теория и история экономических и социальных систем, зима 1993 Т.1, Вып.1.

3. Булгаков С.Н. Философия хозяйства, М., 1912.

4. Гегель Г. Энциклопедия философских наук, М., 1977.

5. Гребнев Л.С. Философия экономики, М., 1991.

6. Гребнев Л.С. Предметный мир экономистов: между чувственным и сверхчувственным. Вопросы экономики, 1993, №4.

7. Макконнелл К., Брю С. Экономикс, М., 1992.Т.I.

8. Маршалл А. Принципы экономической науки, М., 1993. Т.I.

9. Хикс Дж. Стоимость и капитал, М., 1988.

10. Boland L.A. The principles of economics: some lies my teachers told me, 1992.

11. Boland L.A. ‘A critique of Friedman’s Critics’ (1979) // Appraisal and criticism in economics. - ed.by Caldwell B.J., 1984.

12. Friedman M. Essays in Positive Economics, 1953.

13. Hicks J.R. Economic Perspective, 1977.

14. Hicks J.R. Capital and Growth, 1965.

15. Hicks J.R. The Economics of John Hicks, 1984.

16. Knight F.H. Risk, Uncertainty and Profit, 1921.

17. Marx and Modern Economic Analisis, ed. by G.A.Caravale, 1991.

18. Mayer Th. Truth versus Precision in Economics, 1993.

19. McCloskey D. The Rethoric of Economics, 1985.

20. Mirowski Ph. Against Mechanism: Protecting Economics from Science, 1988.

21. Mirowski Ph. More Heat then Light: Economics as Social Physics: Physics as Natures Economics, Cambridge University Press, 1989.

22. Nagel E. The Structure of Science - Problems in the Logic of Scientific Explanation, 1961.

23. Non-Natural Social Science: Reflecting on the Enterprise of More Heat then Light// Annual supplement to vol. 25 History of Political Economy, ed. By N.de Marchi, Duce University Press, Durham and London, 1993.

24. Post-Popperian Methodology of Economics: Recovering Practice, ed.by N.de Marchi, 1992.

25. Samuelson P.A. Some Notions on Causality and Teleology in Economics // Cause and Effect. The Hauden Colloquium on Scientific Method and Concept. - ed.by D.Lerner, 1965.

26. Shackle G.L.S. Business, Time and Thought, 1988.



[1] Плодотворность этой идеи для дальнейшей разработки проблемы ликвидности была отмечена и в последней монографии Л.Боланда [10, р.139].

[2] См. ниже пятый комментарий.

[3] См. подробнее [5, гл. 2].

[4] "Производство®потребление®...", "производство®обращение®потребление®..." и т.п. формулы.

[5] См., например, коллективную монографию [18], выпущенную уже в 90-е гг., в пост- советскую эпоху, в которой есть главы, написанные такими авторитетными методологами, как Самуэльсон, Баумоль, Блауг.

[6] См., например, [7, с.18].

[7] См., например, [2].

[8] Которую Хикс предлагает, вслед за многими другими, начиная с Найта [17], четко отличать от вероятностной определенности (р.107).

[9] В рамках "свойственной" парадигмы даже средняя температура по больнице может содержать значимую информацию, если она отклоняется от нормы.

[10] Ещё более красноречивый пример из биологии - спонтанная мутация генов при воспроизводстве индивидов, которая выступает как средство приспособления вида к неопределённо меняющимся условиям его существования.



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


Общие принципы анализа инвестиций в нововведения
Актуальные проблемы лизинговых отношений
О трансфертном ценообразовании
Определения и варианты расчетов величины бегства капитала из России
Аналитическое обоснование выбора договорных условий при решении проблем финансирования капитального строительства
Вернуться к списку публикаций