2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяЭкономика и финансы — Между историей и наукой - к анализу проблемы причинности в экономике



Между историей и наукой - к анализу проблемы причинности в экономике


Тема, указанная в названии, возможно, слишком обширна для сколько-нибудь полного освещения в одной статье. Основное внимание будет уделено изложению и комментариям взглядов одного из классиков мировой экономической мысли ХХ в. Дж.Хикса, представленных в его книге "Причинность в экономической науке" [1]. Хотя книга была издана 15 лет назад, ссылки на нее и сейчас часты в работах о проблемах общеэкономической методологии [2].

Сравнительно небольшая по объему (около 130 с.), она написана очень плотно. Поэтому здесь не удастся отразить все соображения автора по теме "причинность в экономической науке". В центре внимания будут главные исходные положения и логика их развития от главы к главе, а также комментарии к тем положениям, которые выглядят наиболее далекими от наших традиций.

Большая часть комментариев сосредоточена во второй части статьи, чтобы по возможности не отвлекать внимание читателя от весьма своеобразного хода мысли Хикса. Однако некоторые комментарии целесообразно сделать уже сейчас, чтобы облегчить восприятие не совсем привычной трактовки причинности.

Особенность этой книги состоит в том, что Хикс здесь как бы беседует сам с собой, последовательно излагает свое понимание проблемы, не отвлекаясь на полемику с другими точками зрения. Следуя Хиксу, и мы ограничимся в начале работы самым коротким описанием ситуации, побудившей его уделить столько внимания методологии, что он даже написал именно специальную книгу, а не статью или серию статей, как это часто делается в англоязычной экономической литературе.

Непосредственным поводом к написанию этой книги явилась дискуссия по микрооснованиям макроэкономики, состоявшаяся в 1974 году и оставившая Хикса неудовлетворенным ее излишне узкой, по его мнению, направленностью. Поэтому здесь он сделал попытку выйти в методологическом поиске за рамки экономической науки вообще и микроэкономики в особенности. В более широком плане можно говорить о неудовлетворенности Хикса влиянием крайне прагматического подхода к экономической науке, представленного, в частности, в статье М.Фридмена "Очерки позитивной экономической теории" [12]. Согласно этому подходу, нереалистичность предпосылок не должна рассматриваться как недостаток соответствующей теории, если на их основе делаются правильные предсказания [3].

Можно также предположить, что Хикса не вполне удовлетворяло не только стремление многих экономистов украшать свои работы эконометрическими аксессуарами, но и фактическое сведение экономической теории к математическим выкладкам, даже когда речь идет о причинности [4]. Именно это отличало большую (46с.) статью П.Самуэльсона "Некоторые заметки о причинности и телеологии в экономической науке" [25].

Таков, если коротко, экономический фон, на котором писал свою книгу Хикс. В это же время за пределами экономической теории, на общенаучном уровне, шли оживленные дискуссии, вызванные книгой Т.Куна "Структура научных революций", работами И.Лакатоса и его последователей, на которые Хикс прямо ссылается в своей книге [5]. Поэтому перейдем по возможности к столь же краткому введению в традицию понимания причинности, которой придерживался Хикс и, возможно, весьма отличной от привычной у нас.

Можно выделить два типа вопросов "почему...?", за которыми стоят два не сводимых друг к другу типа причинного объяснения, в равной степени претендующих на то, чтобы называться научными. Например, наблюдая каплю воды, можно задать такие вопросы: 1)"почему эта капля воды появилась здесь и теперь, в чем причина этого события?; 2)"почему все капли круглые, в чем причина этого свойства капель?"". За первым вопросом не трудно увидеть один тип причинности, назовем его "событийный", а за вторым - другой тип причинности, назовем его "свойственный" [6].

Хиксу, как и многим западным экономистам и другим ученым, ближе первый тип объяснения - "событийный", тяготеющий, возможно, к английским традициям научного знания, техники мышления. При этом для каждого отдельно взятого события-следствия в качестве причины ищется также конкретное событие (или события). Оно, в свою очередь, тоже может быть следствием и т.д. Этот подход с философской точки зрения можно назвать "методологическим индивидуализмом" (от латинского слова individuum - неделимое), поскольку в центре внимания остаются отдельные события, не расчленяемые на составные части [7].

Нашей традиции, скорее, ближе второй тип объяснения, который ведет довольно прямо от эмпирического уровня к теоретическому, от явления к сущности, от единичного к всеобщему. В Европе, по-видимому, этой же традиции когда-то придерживались немецкие мыслители. Как философы (например, Г.Гегель), так и экономисты (например, Ф.Лист, делавший упор на национальном хозяйстве как органическом целом). По аналогии этот подход можно назвать "методологическим тоталитаризмом" (от латинского слова totaliter -целиком, во всем объеме).

"Событийный" тип объяснения имеет свою "логику действия", если так можно выразиться. Прежде всего, сама концентрация внимания на событиях волей-неволей уводит на второй план восприятие вещей, так или иначе участвующих в каждом событии, восприятие их особенностей, которые вообще-то могут иметь значение и для понимания самих событий. Например, если в центре внимания - изменения цен (в качестве событий- причин) и изменения количеств благ на сторонах спроса и предложения (в качестве событий-следствий), то свойства благ и даже особенности рыночных операций (обмен или аренда) не учитываются совершенно. Можно сказать, что при событийном подходе вещи остаются "вещами в себе" по Канту, и в теориях присутствуют как что-то идеальное, умозрительное - " идеальная жидкость", "homo oeconomicus" и т.п.

Далее, каждое отдельно взятое событие абсолютно фрагментарно и статично "по построению", по методу абстрагирования в процессе наблюдениий. Этого нет, когда внимание концентрируется на вещи, которая все-таки обладает какой-то целостностью, живёт своей жизнью. Можно сказать, что "событийное" абстрагирование - это абстрагирование от жизни, тогда как "вещно-свойственное" абстрагирование- это абстрагирование "в рамках" жизни. (Не случайно в логической системе Гегеля присутствует и категория жизнь - в третьей части, "Учении о понятии" [8]).

"Событийная "причинность описывает ситуацию, когда наблюдатель как бы исключает "из жизни" одно из событий (скажем, А) и после некоторых раздумий решает, что в такой измененной реальности не могло бы произойти и другое событие(скажем, В). В таком случае он утверждает, что А - причина, а В - следствие: (А--> В). Эта схема объяснения, коротко выражаемая связкой [(неА--> неВ) --> (А--> В)], также имеющей вид импликации [Х-->Y], естественно переводит разглвор в сферу формально-логических построений, аксиоматик, грамматик языка и т.п. В ХХ в. на этом выросла аналитическая философия, созданная в основном англоязычными авторами.

Поскольку при "событийной" причинности ученый не только объясняет мир, но и творит его (точнее, объясняет через творение), он выступает как творец мира. (Возможно, русские религиозные философы начала ХХ в. назвали бы это религией человекобожества). Но поскольку он делает это только мысленно, всегда остаются проблемы: (1) соответствия "сотворенного мира" реальности; (2) внутренней согласованности "сотворенного мира" (непротиворечивости предположений, лежащих в его основе); (3) согласованности "сотворенных миров" различных ученых, оперирующих одними и теми же реальными событиями. По всем этим направлениям идут методологические дискуссии, в которых участвуют и экономисты. Но если в первом случае (соответствие теорий фактам) имеется хоть какая-то связь с реальностью, а во втором критерием истины выступают законы логики, то "риторика", возможно, самое подходящее слово для описания того, чем занимаются ученые-экономисты в третьем случае [9].

"Свойственный" тип объяснения, как уже отмечалось, не может "обходить" вещь, абстрагироваться от жизни вещей - носителей свойств. События при этом рассматриваются постольку, поскольку они имеют отношение к жизни вещей, изменениям их свойств. Наблюдатель при этом не "творит мир", а "вживается в вещь", в её структуру, связи с другими вещами, не прикладывает к ней свою логику, а пытается понять логику её собственного существования. Бесконечное многообразие вещей ведет к разнообразия конкретных "свойственных" типов объяснения. Например, если в качестве вещи выступает циклический процесс, в котором постоянно воспроизводятся (появляются и исчезают) предметы одних и тех же типов, то, возможно, наиболее подходящей техникой мышления будет какой-либо вариант диалектики (например, Гегеля). Если же в качестве вещи выступает какой-нибудь конкретный серьезный текст, то, возможно, более подходящей техникой работы окажется герменевтика [10].

Различия описываемых типов объяснения настолько велики, что ведут к разным представлениям о том, что такое наука, к разным эталонам научности. Например, с точки зрения "событийного" подхода рассуждения о сущности, превращенных формах и т.п. - это метафизика, схоластика и вообще все, что угодно, только не наука. А с точки зрения "свойственного" подхода попытки ограничиться событиями, объяснениями их ("поверхностных") связей - это вульгаризация, ничего общего с наукой не имеющая.

Возможно, наблюдающееся уже около двух веков сосуществование в экономике "естественнонаучного" [11] (английского) и "исторического" (немецкого) направлений можно, хотя бы частично, разделить и по только что описанному различию типов объяснения. Не исключено также, что корни предпочтений того или иного типа объяснений скрыты в специфике разных типов культур.

В одном случае - "островной (прибрежной)", "локальной" культуры, более чувствительной к проблеме изменений, движения (прежде всего перемещения, транспортировки (дальней), торговли (внешней), рынка (мирового)...), и, следовательно, событий. Исторически она восходит к образу жизни первобытных кочевников, обладавших живым, но поверхностным умом (если судить по племенам, продолжающим жить так же), естественно включавшимся в процессы транспортировки благ и торговли ими.

В другом случае - "континентальной", "глобальной" культуры, более чувствительной к проблеме границ, различий, статусов, короче, всего, что восходит к философской категории "свойство" [12]. Исторически она восходит к образу жизни народов "речных цивилизаций Востока", перешедших от свободного, но не обеспеченного кочевого ("животного") существования к несвободному, но сравнительно обеспеченному оседлому ("растительному") с соответствующим сдвигом техники мышдения от живости к медлительности, с одной стороны, и от поверхностности к углубленности - с другой.

Если так, то может оказаться плодотворным изучение особенностей традиций российской культуры с точки зрения выявления специфики техники мышления. В общем виде можно предполагать, что, как уже отмечалось, она должна тяготеть к "континентальной" [13], но, в силу естественных пространственных факторов и незавершенности перехода к оседлому образу жизни, в ней должны быть сильны элементы и "прибрежной" [14] техники мышления.

Вопрос об органичности имеющихся связей этих двух типов мышления и возможности дальнейшего их совершенствования, видимо, пока остается открытым. Попытка синтеза "континентальной" традиции в философии с "островной" традицией в экономической науке, предпринятая К.Марксом, осталась незавершенной [15]. Представление функционирования и развития буржуазного общества как (1)естественно-(2)исторического процесса оказалось делом более трудным, чем, возможно, казалось в начале. Завершить "Капитал" так и не удалось.

Вместе с тем, попытка такого синтеза, по-видимому, близка технике мышления, преобладавшей в нашей стране на протяжении многих веков, что не только способствует лучшему пониманию причин популярности идей Маркса в России уже в последней четверти ХIX в., но и позволяет предположить возрождение интереса к ним по мере осмысления и развития собственных традиций мышления.

Термин "причина" не очень популярен среди экономистов, работающих в "прибрежной" традиции мышления. Показательна в этом отношении позиция А.Маршалла. Признав, что на содержание идей, выдвинутых в "Принципах экономической науки" в наибольшей мере повлияли континентальные(!) исследования (включая "Философию истории" Гегеля), он отметил, что форма их изложения следует иной традиции [16] . "Курно учил, что при изучении различных аспектов какой-либо экономической проблемы задача заключается не в том, чтобы рассматривать их как последовательно детерминирующие друг друга в цепи причинных связей - А определяет В, В определяет С и т.д., - а в том, чтобы видеть взаимное воздействие всех их друг на друга [17]... Следуя учению Курно и в меньшей степени фон Тюнена, я стал придавать большое значение тому факту, что наши представления о природе... относятся не столько к совокупности количеств, сколько к приростам количеств"[8, с.49] [18].

В упоминавшейся статье П.Самуэльсон сразу оговаривается, что он будет говорить не о "Космической Причинности", а о "причинности с маленькой буквы", как она встречается в рядовых экономических исследованиях [25, р.99]. В связи с этим само вынесение Хиксом термина "причинность" в заглавие книги выглядит как своего рода вызов традиции, в которой работал он сам.

Казалось бы, "событийная" причинность должна быть очень динамична в противоположность "свойственной" причинности, которая, вроде бы, должна быть статичной. Учитывая ведущую роль статического подхода в современной экономической теории, это должно ставить немалые методологические трудности перед автором книги "Причинность в экономической теории". У Хикса есть свой взгляд на эти трудности и предложения по их разрешению.

Уже во "Введении" Хикс предлагает переосмыслить понятие статики. По его мнению (p.p. x-ix [19]) вся экспериментальная наука является статической постольку, поскольку время проведения эксперимента не имеет никакого значения. Сам принцип повторимости эксперимента, фундаментальный для наук этого типа, как бы исключает реальное, историческое время. Весь престиж научности, к которому так стремятся экономисты, опирается на этот принцип, хотя в самой экономике найдется очень немного проблем, которые можно было бы обсуждать именно в этом ключе. В ней гораздо больше изменений, появления новых вещей, хотя бы и похожих в чем-то на старые. Поэтому "динамика" в экономике, по крайней мере, не менее важна, чем "статика". Причем не привычная динамика как отрасль механики (она как раз остается целиком в "статике", в экспериментальной науке), а историческая динамика. Поэтому, как только экономика выходит за рамки "статики", она становится меньше похожей на науку и больше - на историю с ее отсутствием полноты, фрагментарностью. Связанная с этим неопределенность заставляет с крайней осмотрительностью обращаться с вероятностными вычислениями ("наименьшие квадраты", "доверительные интервалы"), которые в последнее время стали как бы символом респектабельности публикаций на экономические темы (p.xii).

Несмотря на отсутствие формального деления книги на разделы, в книге Хикса можно выделить три части, весьма логично связанных между собой: общеметодологический (три первые главы), общеэкономический (четвертая и пятая главы) и макроэкономический (шестая и седьмая главы). "Сверхзадача" Хикса в этой книге - анализ причинности в кейнсианской теории, содержащийся в третьей части. Первые две постепенно подводят к ней методом движения от общего к частному.

Для начала Хикс рассматривает три обстоятельства, по которым экономистам следует разбираться в причинности. Первое связано с крайним несовершенством экономического знания. Когда наряду с определенным знанием встречаются лишь элементы неопределенности, их можно как-то встроить в общую картину и получить знание, близкое к определенному (со снижающейся неопределенностью). Если же полуопределенное знание - типичный случай, то картина становится совершенно иной. Именно это обстоятельство выводит экономическую теорию на периферию, границу науки (the edge of the sciences - p.2) [20].

Второе обстоятельство - связь между экономической теорией и временем. Большинство фактов, с которыми имеет дело экономист, фиксируется в реальном историческом времени, что заставляет его быть особенно ответственным в отношении времени. В этом смысле экономисты напоминают тех ученых-естественников, которые не имеют собственных экспериментальных возможностей (астрономов, геологов). Каждая из не экспериментальных наук имеет свой собственный календарь (р.3).

Экономист занимается будущим в той же мере, что и прошлым, но начинает он всегда именно с прошлого, которое снабжает его фактами, используемыми для обобщений - основы предсказаний и советов "плановикам". В чисто историческом исследовании последний элемент отсутствует. Историк - всегда в прошлом, даже когда он извлекает "уроки прошлого" и руководствуется при этом ценностями своего времени. "Историк занимается прошлым в его связи с настоящим, а экономист - настоящим и ради него - прошлым" (p.4).

Поэтому экономическая теория расположена не только на границе науки, но и на границе истории. И Хикс предполагает, рассматривая экономическую теорию, светить в обоих направлениях с этой ключевой позиции. Но эту же позицию, по его мнению, занимают и другие общественные науки - политология и социология.

Вот тут и вводится в рассмотрение третье обстоятельство, которое позволяет отделить экономику от других общественных наук. Экономисты уделяют особое внимание "принятию решений" и последствиям их реализации, что ведет к весьма глубоким выводам, которые Хикс далее и рассматривает, используя не очень привычные для нас понятия "старой причинности" и "новой причинности" [21].

"Старая причинность", особенно характерная для XVIII века, тесно связывает причинность с ответственностью. Если событие В есть следствие решения А как его причины, то следствие В трактуется как последствие, ответственность за которое несет субъект, принявший решение А [22]. Аналогия с судебным расследованием тут видна невооруженным глазом. "Кто-то убит, кто убийца?"(p.5) [23]. Хикс называет такое понимание причинности теологически-юридическим, поскольку при отсутствии какой-либо персоны, ответственной за появление каждого события (или хотя бы каждого важного события), приходится "объяснять" его "делом Бога". И хотя со временем область "человеко-причинности" постоянно расширялась, вытесняя "сверхъестественную причинность", субъектность причины сохранялась, а вместе с ней сохранялась и проблема морального обоснования "сверхъестественных действий". Решение, по мнению Хикса, было найдено философами просвещения, Юмом и Кантом [24], к которым он добавил историка Гиббона. Состоит оно в том, что задача причинности - только объяснение, но когда мы объясняем, мы не обязаны ни хвалить, ни осуждать. Объяснение и одобрение (или неодобрение) - разные вещи (p.7).

Что же имеется в виду, согласно "новой причинности", когда говорится, что А - причина В? Под А имеется в виду некое событие, случившееся в определенное время в прошлом, а под В - другое событие, которое для начала можно рассматривать как случившееся позже. Причинная связь между этими событиями означает, что если нет события А, то не будет и события В, [(не-А--> не-В)--> (A--> B)]. Но фактически событий не-А и не-В не было. О них можно говорить только как о теоретических реконструкциях действительности. Поэтому причинная связь А--> В - всегда опирается на теорию, хотя бы самую рудиментарную. Вместе с этим в утверждении причинности теория всегда оказывается примененной (р.8), не остается "чистой" теорией. Теперь можно говорить о причинной связи между историческими событиями А и В только в том случае, если нашлась или удалось придумать теорию, в которую А и В вписываются как логическая связка (A-->B).

Это совсем не значит, что каждое событие может быть включено в какую-либо теорию, что каждое событие имеет причину среди других наблюдаемых событий. Поэтому новая причинность (в отличие от старой) отнюдь не претендует на полноту описания действительности, с самого начала признает фрагментарность, несовершенство знания "законов природы". Но как раз неполнота и несовершенство наличного знания дают возможность его дополнения и усовершенствования. А потому нет событий, которые нельзя было бы попытаться объяснить (р.9).

Смит, будучи другом Юма и введя слово "причина" в название своей знаменитой книги ("Исследование о природе и причинах [25] богатства народов"), конечно же, исходил из "новой причинности" и понимал нескончаемость процесса совершенствования экономического знания. Но как раз в экономической науке "новая причинность" вынуждена быть гораздо ближе к "старой причинности", чем в естественных науках, поскольку она имеет дело с действиями людей, их решениями. Борьба между свободой воли и детерминизмом, столь характерная для последних дней "старой причинности", все еще имеет смысл у экономистов.

Точка зрения Хикса сводится к следующей формуле: решение - свободно, его последствия - детерминированы (рр.10-11) [26]. Таким образом, экономист должен иметь как бы двойное зрение, уметь видеть каждое событие "ex ante" и "ex post". Экономисту, изучающему прошлое ради настоящего, необходимо видеть прошлое как изнутри, с точки зрения самого прошлого и имевшихся в нем возможностей выбора, так и со своей собственной точки зрения, осознавая при этом "неисправимость" прошлого никакими решениями в будущем. Такое двойное видение позволяет: избавиться от волюнтаризма, обращенного в прошлое (и возвращающего к старой причинности); сжать детерминизм, обращенный в будущее (до "области допустимых решений") и, наоборот, освободить детерминизм, обращенный в прошлое (р.11).

Дистанцировавшись от теолого-юридической трактовки причинности, Хикс переходит к формальному анализу различных причинно-следственных связей. Прежде всего, формулируется понятие слабой причины, когда А - только одно из нескольких событий, исключение каждого из которых может вести к непоявлению события В. Естественно, что при этом альтернативой является сильная причина, на которую по "старой причинности" ложится вся ответственность за появление следствия.

В рамках слабой причинности Хикс выделяет сепарабельную (разделимую) и комплексную, когда событие А рассматривается, соответственно, как самостоятельное, или как часть другого события.

В случае сепарабельной причинности различаются аддитивная и альтернативная причинность (в первом случае необходимо одновременное появление всех причин, во- втором - достаточно одной из них).

В случае же несепарабельной причинности возникает необходимость рассмотреть связь между событиями (скажем, А и А*), каждое из которых выступает как слабая причина события В, но немыслимо без одновременного существования другого. С формальной точки зрения в рамках новой причинности между А и А* образуется что-то вроде взаимной причинной связи (не-А--> не-А*, не-А*--> не-А). Конечно, следуя Юму, мы не можем назвать эту связь причинной, т.к. между событиями А и А* нет разрыва во времени, но, согласно Канту, ее можно назвать взаимно-причинной (р.19). Хикс называет этот тип причинности одновременным и уделяет ему далее весьма много внимания.

Затем Хикс разделяет одновременные и последовательно (во времени) действующие причины, что позволяет ему последующие рассматривать как управляющие по отношению к предыдущим. Среди последующих он выделяет позитивные и негативные в зависимости от того, ведут они к появлению следствия, или нет.

Здесь же он помимо обычной последовательной и только что объясненной одновременной вводит еще и статическую причинность как предельный случай одновременной. Предел здесь получается за счет растяжения до бесконечности периода, в течение которого действует одновременная взаимная причинность.

Типичным примером статической причинности, по мнению Хикса, является гравитационное взаимодействие планет и связанное с этим изменение траекторий их движения. Что же касается собственно экономики, то здесь в качестве примера трансформации одновременной причинности в статическую он упоминает переход от краткосрочного периода рассмотрения поведения агентов к долгосрочному, введенный А.Маршаллом.



[1] Hicks J.R. Causality in economics, Basil Blackwell, 1979. В отечественной литературе сведения о ней имеются в предисловии Р.М.Энтова к книге Хикса "Стоимость и капитал" [9].

[2] См., например: [10], [19], [21], [26].

[3] Как раз в это время появилась статья Л.Боланда [11] с характерным названием "Критика критиков Фридмена", в которой автор не защищал Фридмена, а выявлял слабые стороны в аргументах его критиков.

[4] В 1976 г. в статье "Time in Economics" Хикс высказался более определенно: "I am very ignorant of science; thought I have dabbed in mathematics my spiritual home is in the Humanities"[16, p.280].

[5] В 1976 году Хикс принял участие в конференции о методологии, посвященной памяти И.Лакатоса, где выступил с докладом "’Revolutions’ in Economics" [16, рр.244-256].

[6] Речь идет о научных (точнее, культурных) подходах, претендующих на системность, "монизм", а не о бытовом понимании объяснений, в котором возможны любые сочетания "чистых стратегий".

[7] Этот же термин - методологический индивидуализм - используется в западной экономической теории для обозначения подхода, при котором в центре внимания оказывается отдельно взятый индивидуум (как правило, человек, но при не строгом подходе - и группа людей, фирма и т.д.), точнее, его поведение, реакция на изменения условий существования, на события.

[8] Жизнь: А. Живой индивид; В. Процесс жизни; С. Род – См. [4, с.216-232].

[9] См., например, [19], [23]. Здесь же следует отметить работу Ф. Мировски [21] и ее недавнее обсуждение [23], заслуживающее самого пристального внимания.

[10] Отметим попутно, что именно в герменевтике понимание было исследовано как циклический процесс (если коротко: "не всё понял - читай ещё раз"), в ходе которого происходит постепенное вживание одного субъекта (читателя) в индивидуальность другого субъекта - автора. Разумеется, сказанное отнудь не исчерпывает содержание герменевтики как современного философского течения, альтернативного аналитической философии. Основы герменевтики заложил современник и соотечественник Г.Гегеля Ф.Шлеермахер (1768-1834).

[11] Вообще говоря, и в естественных науках можно обнаружить области, ориентированные не на "события", а на "вещи" и их свойства. Например, к ним можно отнести химию. Вряд ли случайно химия получила преимущественное развитие в Германии, (а физика как экспериментальная наука - в Англии?).

[12] В современной западной методологической экономической литературе выражения типа: "континентальная традиция в философии", "англо-американское аналитическое мышление" используются как вполне рабочие термины. См., например: [20, pp.111, 113].

[13] Наиболее выдающийся её пример в отечественной науке - периодическая система элементов Менделеева.

[14] Может быть, её красноречивый пример опять-таки в науке - геометрия Лобачевского, жителя прибрежной Казани. Достаточно известные примеры традиций "оседлости" и "кочевничества" в литературе - Пушкин ("домосед") и Лермонтов ("скиталец").

[15] Его стремление разграничить научные и "вульгарные" элементы в работах Смита, Рикардо и других экономистов, возможно, свидетельствует о "континентальной" методологической рефлексии над чужеродным для неё материалом.

[16] Строго говоря, в "континентальной" традиции причинность тоже не считалась "последним словом" понимания действительности, но с нескоько иным объяснением, чем у А.Маршалла. Например, Гегель причинность (и взаимодействие) рассматривал в рамках "учения о сущности", выступавшего как связующее, посредующее звено между учениями о бытии и о понятии как крайними элементами в рамках триады "единичное- особенное- всеобщее".

[17] Являются ли А, В, С... событиями, вещами или и тем и другим - остается неясным. - Л.Г.

[18] Т.е. к событиям? Курсив везде мой. - Л.Г.

[19] Здесь и далее ссылки на [17] - Л.Г.

[20] Нетрудно заметить, что "наука" здесь понимается как что-то несовместимое (или почти несовместимое) с неопределенностью.

[21] Не пользовался ими и Самуэльсон в упоминавшейся статье [25]. См. также во второй части данной статьи первый комментарий.

[22] Не трудно заметить, что вопрос "кто виноват?", столь любимый у нас, не так уж оригинален.

[23] Первая главка в [25] названа: WHO KILLED COCK ROBIN?.

[24] Хотя Кант, всю жизнь проживший в одном городе - Кенигсберге, - немецкий философ и даже основатель "немецкой классической философии", близость его к "прибрежной" технике мышления (Кенигсберг-Калининград - портовый город), отразилась, в частности, в повышенном внимании к пространству и времени как априорным формам чистого разума.

[25] То, что рядом с "причинами" и даже перед ними в заголовке указана "природа" богатства, свидетельствует о том, что Смит, как мыслитель, выходит за рамки "прибрежной" традиции. Это естественно, поскольку в экономику он пришел из "моральной философии" (см., например, A.Smith, Theory of Moral Sentiments (1759)), имеющей дело с "природой человека". Рикардо активно участвовал в практической финансовой жизни, от которой он не абстрагировался и в теории. Только с появлением Милля, специалиста по формальной логике, "прибрежная" традиция в английской политической экономии стала явно доминировать, готовя тем самым почву для "economics".

[26] Нечто похожее в нашей экономической литературе было опубликовано в 1912 году: "...В мировой цепи механической причинности включены звенья абсолютно-индивидуального характера, благодаря которым в данных точках причинность преломляется по-новому" [3, с.215].



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


О финансовом состоянии предприятий
Становление бюджетного процесса в Российской Империи
Влияние процессов региональной интеграции на прямое иностранное и взаимное инвестирование
Валютное регулирование и валютный контроль как инструменты борьбы с бегством капитала
Характеристика бегства капитала из России
Вернуться к списку публикаций