2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяЭкономика и финансы — Институциональные факторы бюджетного кризиса



Институциональные факторы бюджетного кризиса


Логика развития неплатежей и бартера на начальном этапе либеральных реформ (1992-1994 гг.)

По моему мнению, в крупной промышленности описанная выше ситуация сложилась уже к концу 1993 года, когда рублевые процентные ставки превысили уровень инфляции. И именно в этой ситуации возникли объективные предпосылки для распространения неденежных форм расчетов, – причем на совершенно иной базе, чем в советской плановой экономике. Ключевым моментом здесь является сопоставление дополнительных трансакционных издержек, связанных с оплатой услуг поставщиков собственной готовой продукцией, и той дополнительной выручки, которую данное производственное предприятие могло бы получить от размещения высвободившегося денежного оборотного капитала на финансовом рынке. Если первая величина для данного предприятия меньше, чем вторая, бартер вновь, как и в плановой системе, оказывается экономически рациональным [1].

Следует, однако, отметить, что данное объяснение характеризует лишь мотивы того предприятия, которое пытается навязать бартер своим поставщикам. Поэтому естественным будет вопрос: почему его поставщики соглашались на оплату своей продукции бартером? Ответ в действительности достаточно прост. В силу искусственной убыточности промышленности большинство предприятий к этому моменту уже имело просроченную задолженность перед своими поставщиками. Поэтому поставщики оказывались не перед выбором “оплата деньгами или оплата по бартеру”, а перед выбором “сохранение непогашенной задолженности или оплата по бартеру”. Очевидно, что в последней ситуации бартер все-таки лучше, чем вообще ничего.

Тем не менее, внедрение бартера, позволяющее на определенной стадии сократить убытки промышленности, не устраняло возникших общеэкономических диспропорций. Прежде всего – в силу резкого возрастания уровня дополнительных трансакционных издержек по мере распространения бартерных операций в промышленности. Причиной роста трансакционных издержек бартера становится тот факт, что большинство предприятий, навязывавших поставщикам свою продукцию вместо денег, сами тоже были поставщиками – по отношению к другим предприятиям. И теперь они оказывались вынуждены принимать оплату бартером от своих потребителей. [2] Бартер становился саморазвивающимся явлением и превращался в систему. А это вело к ряду дополнительных последствий.

Во-первых, предприятия, активно использующие бартер в расчетах, утрачивали стимулы к снижению издержек, – так как более высокая стоимость их продукции, передаваемой поставщикам в рамках бартерных обменов, позволяла им “зачесть” больший объем своих обязательств перед этими поставщиками. Вместе с тем, высокая стоимость при низких издержках была равнозначна необходимости заплатить большой налог на прибыль – и заплатить его деньгами, доля которых в валовой выручке таких предприятий была ограничена. Рост “бартерных” цен по сравнению с “денежными” ценами обуславливался также дополнительными рисками оппортунистического поведения предприятий-потребителей в условиях асимметрии информации о качестве будущих платежей. Сознавая, что лишь некоторая неопределенная часть оплаты их продукции будет произведена деньгами и в срок, поставщики начинали заранее закладывать в отпускные цену дополнительные издержки, связанные с возможной задержкой оплаты, навязыванием бартера и т.д. Однако, сталкиваясь с подобной ценовой политикой поставщиков, потребители получали лишь дополнительные стимулы к использованию неплатежей и неденежных расчетов в качестве инструмента снижения собственных издержек. Тем самым в действие запускался механизм самосбывающихся негативных ожиданий.

Во-вторых, возникшая система множественных цен на одну и ту же продукцию, выраженная в наличных и безналичных рублях, в векселях, в различных взаимозачетах, налоговых освобождениях, бартере и т.д., приводила к дезориентации предприятий. С одной стороны, они не могли рассчитать свои действительные издержки. С другой стороны, имея возможность практически всегда навязать свою продукцию поставщикам, они не могли адекватно оценить спрос на эту продукцию. Столь же трудно было понять, какая иная, новая продукция нужна рынку. Поэтому стратегия как эффективных, так и неэффективных предприятий преимущественно сводилась к выживанию – или к сохранению выпуска старой, уже освоенной продукции. В результате ресурсы продолжали расходоваться неэффективно (вплоть до эффекта “разрушения стоимости”, когда действительная [денежная] выручка от реализации готовой продукции была ниже затрат на приобретение ресурсов [3]), а производство в целом сокращалось. Однако вместо вытеснения с рынка неэффективных предприятий спад охватывал всю промышленность.

В-третьих, множественность единиц измерения результатов деятельности предприятий приводила к серьезному искажению информации, доступной для потенциальных сторонних инвесторов и кредиторов. В результате последние были не в состоянии адекватно оценить реальное положение интересующих их предприятий, заведомо начинали рассматривать любые вложения в реальный сектор как весьма рискованные и, соответственно, ориентировались на слишком высокий уровень доходности. В результате для предприятий реального сектора резко ограничивались возможности привлечения инвестиций и займов.

В-четвертых, стремление к упрощению бартерных обменов сначала приводило к появлению цепочек взаимозачетов (как правило – вокруг энергетических компаний и МПС), а затем – к внедрению различных вексельных схем. Сформировалась сеть посреднических структур, специализирующихся на организации бартерных обменов, взаимозачетов, реализации векселей и т.д. Реализация бартера, взаимозачетов, налоговых освобождений за деньги превратилась в самостоятельный и весьма прибыльный бизнес. Очевидно, что структуры, вовлеченные в этот бизнес (часто – аффилированные по отношению к высшим менеджерам или ведущим акционерам крупных производственных предприятий, а также связанные с органами исполнительной власти), были объективно заинтересованы в сохранении подобной системы расчетов. Поэтому по логике вещей они должны были активно препятствовать мерам по нормализации системы расчетов.

В-пятых, по мере замещения денег их суррогатами в расчетах между крупными производственными предприятиями возникала проблема налоговых неплатежей. Здесь следует подчеркнуть, что по данным обследований промышленных предприятий до определенного момента времени для директоров уплата налогов по приоритетности находилась на первом месте. Предприятия были готовы идти на наращивание задолженности поставщикам и наращивание задолженности по зарплате для того, чтобы вовремя заплатить налоги. Однако рано или поздно наступала критическая ситуация, когда сумма денежных поступлений данного конкретного предприятия оказывалась меньше его суммарных обязательств по уплате налогов, выплате заработной платы и оплате деньгами хотя бы части счетов ключевых поставщиков. Приоритетная уплата налогов в этой ситуации означала бы просто остановку предприятия, – поскольку рабочие перестали бы работать, а поставщики перестали бы отгружать свою продукцию. В итоге в какой-то момент времени предприятие оказывалось не в состоянии заплатить все налоги. Возникала просроченную задолженность по налогам, а затем включался “счетчик” штрафов и пени, начисляемых на нее.

Общий результат сводился к тому, что на предприятии “повисала” крупная задолженность перед бюджетом, которую оно объективно не могло погасить. При этом существенно менялась система приоритетов предприятия и в отношении очередности платежей, и в отношении собственной инвестиционной политики. Уплата налогов по приоритетности перемещалась на последнее место. Причем это распространялось и на тех, кто мог бы заплатить налоги. Они начинали действовать по принципу «почему я должен платить, если остальные не платят». Сумма уплаченных налогов и форма оплаты (денежная или натуральная) во многом начинали определяться характером взаимоотношений предприятий с местными администрациями, – поскольку последние в отличие от федеральных властей скорее могли оценить реальное финансовое положение каждого конкретного предприятия, а также более эффективно могли воздействовать на его менеджеров. Одновременно местные власти, нуждавшиеся в поддержании социальной стабильности на своих территориях, абсолютно не были заинтересованы в остановке “своих” предприятий. Поэтому при необходимости они были готовы защищать эти предприятия перед федеральным центром, требующим уплаты налогов [4].

В инвестиционной политике предприятий фактор крупной просроченной задолженности перед бюджетом приводил к смещению акцентов на краткосрочные проекты. Эта тенденция объяснялась риском возможного банкротства предприятия, инициированного государством. В условиях всеобщих неплатежей было очевидно, что процедура банкротства не может быть применена по отношению ко всем предприятиям-должникам. Тем не менее, для каждого отдельного предприятия банкротство оставалось возможным, а следовательно, существовал перманентный риск передела собственности. Поэтому собственники всех предприятий-должников в лучшем случае были готовы на инвестиции лишь с очень коротким сроком окупаемости, а в худшем – стремились к изъятию средств с данных предприятий. Последней тенденции особенно способствовал тот факт, что списание налогов в безакцептном порядке, практикуемое налоговыми органами, логически приводило к переводу всех расчетов с поставщиками и потребителями на мелкие посреднические фирмы, как правило, – аффилированные с высшими менеджерами или крупнейшими акционерами базовых предприятий.

В тех или иных формах все названные эффекты наблюдалось в промышленности уже в 1994-1995 годах. Вместе с тем в этот же период стали появляться определенные предпосылки для оздоровления системы расчетов. В частности, формирование своеобразной иерархии цен и постепенное осознание менеджерами реальных соотношений между “денежными” и “бартерными” ценами приводило к тому, что предложение оплаты деньгами, а не бартером или взаимозачетами в ряде случаев позволяло существенно снизить номинальную цену приобретаемых ресурсов (иногда – на 30-40%). В свою очередь, предприятие, получившие ресурсы по более низкой номинальной цене, оказывалось способно существенно снизить отпускные цены на свою продукцию – вплоть до уровня, при котором она уже без убытков могла бы продаваться за деньги. Очевидно, однако, что для собственников наиболее эффективных производственных предприятий подобное изъятие своего денежного капитала с финансового рынка и возврат его в основной бизнес в виде денежных оборотных средств были рациональны только при условии относительного снижения процентных ставок (или – альтернативной доходности вложения капитала). Тенденция же к этому создавалась самим фактом перераспределения денежного оборотного капитала из сектора крупной промышленности на финансовый рынок, а также постепенным снижением доходности операций частной торговли в 1993-1994 годах – в силу конкурентного снижения цен в этом секторе.



[1] Более формальное описание сказанного представлено на графике 4 в приложении.

[2] В этой связи следует отметить, что предположение В.М.Полтеровича о снижении трансакционных издержек бартерных операций по мере расширения числа их участников, положенное в основу его модели, на мой взгляд, является достаточно спорным. Оно может быть справедливым лишь для относительно однородной продукции, пользующейся массовым спросом и поэтому выступающей в качестве натурального заменителя денег.

[3] См. Gaddy & Ickes (1998а, б).

[4] Данная интерпретация проблемы отличается от той микроэкономической модели, которая предложена в работе Gaddy & Ickes (1998а) и которая объясняет возникновение бартера и налоговых неплатежей в России возможностью инвестиций в “отношенческий капитал”, доступных преимущественно для государственных и приватизированных предприятий.



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


Сфера и границы государственного воздействия на малый бизнес: сочетание хозяйственной самостоятельности и регулирования
Формирование модели управления развитием малого бизнеса в регионе (на примере ЮФО)
Малый бизнес: альтернативы и перспективы
Агросервисное обслуживание сельхозтоваропроизводителей
Эффективность инвестиционного проекта
Вернуться к списку публикаций