2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяДругое — Мысль - логическое исследование



Мысль - логическое исследование


Представим себе следующий случай. Доктор Густав Лаубен говорит: Ich bin verwundet worden 'Меня ранили'. Лео Петер слышит это и рассказывает через несколько дней: Dr. Gustav Lauben ist verwundet wirden 'Доктора Густава Лаубена ранили'. Выражает ли последнее предложение ту же мысль, что и предложение, произнесенное самим доктором Лаубеном? Предположим, что Рудольф Лингенс был свидетелем слов доктора Лаубена, а впоследствии услышал и то, что было сказано Лео Петером. Если доктор Лаубен и Лео Петер высказали одну и ту же мысль, то Рудольф Лингенс, владея немецким языком и помня о том, что сказал доктор Лаубен в его присутствии, должен, услышав Лео Петера, сразу же установить, что речь идет об одном и том же событии. Однако знание немецкого языка - это еще не все, если речь идет о собственных именах. Естественно предположить, что лишь для немногих людей в предложении «Доктора Густава Лаубена ранили» выражена целиком определенная мысль. Для полного понимания этого предложения необходимо знать, что означают слова «доктор Густав Лаубен». Если, например, и Лео Петер, и Рудольф Лингенс под словами «доктор Густав Лаубен» подразумевают некоторого единственного врача, который живет в некотором им обоим известном месте, то оба они понимают предложение «Доктора Густава Лаубена ранили» одним и тем же образом, они вкладывают в него одну и ту же мысль. При этом, однако, может быть так, что Рудольф Лингенс не знает доктора Лаубена лично и не знает, что именно доктор Лаубен недавно сказал «Меня ранили». В этом случае Рудольф Лингенс не может знать, что речь идет об одном и том же событии. Поэтому я утверждаю, что в данном случае мысль, высказанная Лео Петером, не тождественна мысли, которую высказал доктор Лаубен.

Предположим, далее, что Херберт Гарнер знает, что доктор Густав Лаубен родился 13 сентября 1875 г. в N и что никто другой не родился тогда же и там же, но не знает, где живет доктор Лаубен в настоящее время и вообще не имеет никаких других сведений о нем. С другой стороны, пусть Лео Петер не знает, что доктор Густав Лаубен родился 13 сентября 1875 г. в N. В таком случае Херберт Гарнер и Лео Петер будут, употребляя имя собственное «доктор Густав Лаубен», говорить на разных языках, хотя они в действительности и будут этим именем обозначать одного и того же человека: ведь они не будут знать, что делают именно это. Хреберт Гарнер будет связывать с предложением «Доктора Густава Лаубена ранили» не ту мысль, которую хотел бы выразить Лео йетер. Чтобы избежать парадоксального утверждения о том, что Хербберт Гарнер и Лео Петер говорят на разных языках, я могу принять, что Лео Петер употребляет имя собственное «Густав Лаубен». В таком случае становится возможным, что Херберт Гарнер будет считать истинным смысл предложения «Доктора Лаубена ранили», в то время как смысл предложения «Густава Лаубена ранили» он, введенный в заблуждение ложными сведениями, будет считать ложным. Таким образом, если принять высказанные предположения, то эти две мысли оказываются различными.

Итак, для имен собственных существенно, каким образом задается тот, та или то, кто ими обозначается. Это может происходить различными способами, и каждый такой способ будет соответствовать особому смыслу предложения, содержащего имя собственное. Различные мысли, которые таким образом получаются из одного и того же предложения, правда, совпадают в отношении истинностного значения, то есть если одна из них истинна, то и все остальные тоже истинны, а если одна из них ложна, то и все остальные ложны. Вместе с тем следует признать и их различие. Необходимо, следовательно, потребовать, чтобы каждому имени собственному был сопоставлен единственный способ, которым задается тот, та или то, кто обозначается этим именем. Выполнение этого требования часто необязательно, однако отнюдь не во всех случаях.

Каждый из нас для самого себя задан, так сказать, наиболее глубоким и специфическим образом, так, как он не может быть задан ни для кого другого. Если, к примеру, доктор Лаубен думает, что его ранили, то он, вероятно, использует при этом указанное специфическое представление о себе самом. Мысль, сформулированная таким образом, может быть постигнута только самим доктором Лаубеном. Теперь предположим, что он захотел сообщить нечто о себе другому человеку. Он не может сообщить ту мысль, которую только он в состоянии постичь. Если же он скажет «Меня ранили», то слово «я» он должен будет употребить в таком смысле, который был бы доступен и для другого человека, приблизительно в смысле «тот, кто в этот момент говорит с тобой», чтобы использовать для выражения мысли те обстоятельства, которые сопутствуют его речи.

В этом случае, однако, возникает следующее сомнение: правомерно ли в принципе утверждение, что мысль, высказанная двумя разными людьми, может быть одной и той же мыслью?

Человек, не искушенный в философии, осознает прежде всего те вещи, которые он может видеть, осязать, одним словом, воспринимать с помощью чувств: деревья, камни, дома и т.п.; он убежден, что и другой человек может точно так же видеть и осязать то же самое дерево, тот же самый камень, которые он сам видит и осязает. В разряд подобных вещей мысль, разумеется, не входит. Может ли она, несмотря на это, обладать по отношению к людям теми же свойствами, что и такой, например, предмет, как дерево?

Даже не -философ рано или поздно оказывается перед необходимостью признать существование внутреннего мира, отличного от мира внешнего: мира, который образуют чувственные впечатления, создания воображения, ощущения, эмоции, настроения; мира склонностей, желаний и решений. Для краткости все эти компоненты - за исключением решений - я буду в дальнейшем объединять под названием «представление» [Vorstellung].

Принадлежат ли мысли этому внутреннему миру? Являются ли они представлениями? Очевидно, что, например, решения представлениями не являются.

Чем отличаются представления от вещей внешнего мира?

(1) Представления не могут быть восприняты ни зрением, ни осязанием, ни обонянием, ни вкусом, ни слухом. Предположим, я совершаю прогулку вдвоем со спутником. Я вижу зеленый луг; у меня возникает зрительное ощущение зеленого. Я обладаю этим ощущением, но я его (ощущение) не вижу.

(2) Представлениями обладают; их имеют. Мы обладаем ощущениями, эмоциями, настроениями, склонностями, желаниями. Представление, которым обладает некоторый человек, составляет содержание его сознания. Луг, лягушки на нем, солнце, их освещающее, - все это существует независимо oт того, смотрю я на это или нет. Однако чувственное впечатление зеленого, которым я обладаю, возникает только благодаря мне: я являюсь его, носителем. Нам кажется несообразностью существование в мире боли, настроения или желания самих по себе, без их носителей. Ощущение невозможно без ощущающего. Внутренний мир предполагает того, внутри кого он существует.

(3) Представления требуют существования носителя. Вещи же внешнего мира являются в этом отношении автономными. Мой спутник и я убеждены в том, что мы видим один и тот же луг; однако каждый из нас обладает своим особым чувственным впечатлением зеленого. Я вижу ягоду между зелеными листьями земляники; мой спутник ее не замечает: он дальтоник. Цветовое ощущение, которое он получает от земляничной ягоды, практически не отличается от того, которое он получает от земляничных листьев. Видит ли мой спутник зеленый лист красным, видит ли он красную ягоду зеленой? Или он видит и то, и другое в одном и том же цвете, который вовсе мне не известен? Это вопросы, на которые нет ответа; это, собственно говоря, бессмысленные вопросы. Слово «красный», если оно предназначено не для указания на некоторые свойства вещей, а для обозначения чувственных впечатлений, принадлежащих моему сознанию, применимо только в области моего сознания; в этом случае сравнение моих впечатлений с впечатлениями другого человека невозможно. Для такого сравнения потребовалось бы объединить впечатление, принадлежащее одному сознанию, и впечатление, принадлежащее другому сознанию, в некотором едином сознании. Даже если бы было возможно, так сказать, стереть некоторое представление в некотором сознании и одновременно вызвать некоторое представление в некотором другом сознании, вопрос о тождестве этих двух представлений все равно оставался бы открытым. Быть содержанием моего сознания - настолько существенное свойство любого из моих представлений, что всякое представление, принадлежащее другому человеку, уже в силу одного факта этой принадлежности отличается от моего представления... Для каждого человека невозможно сравнение чужих представлений с его собственными. Я срываю ягоду земляники; я держу ее в руке. Теперь и мой спутник видит ее, ту же самую ягоду; однако каждый из нас обладает своим собственным представлением. Никто другой не может обладать моим представлением; но многие могут видеть ту же самую вещь, что и я. Моя боль не может принадлежать никому другому. Кто-то другой может испытывать сострадание ко мне; но при этом моя боль всегда будет принадлежать мне, а его сострадание - ему. Он не испытывает моей боли, а я не испытываю его сострадания.

(4) Всякое представление имеет только одного носителя; никакие два человека не обладают одним и тем же представлением.

В противном случае представления существовали бы независимо от людей. Является ли вот эта липа моим представлением? Употребляя в своем вопросе выражение «вот эта липа», я, собственно, уже предвосхищаю ответ: с помощью данного выражения я обозначаю нечто, что я вижу и что доступно также восприятию других людей. И здесь возможны два случая. Если мое намерение исполнено, если с помощью выражения «вот эта липа» я действительно нечто обозначаю, то, очевидно, мысль, выраженная в предложении «Вот эта липа является моим представлением», ложна. Если, однако, я не осуществил своего намерения, если я только предполагаю, что нечто вижу, а в действительности не вижу, если, следовательно, обозначение «вот эта липа» беспредметно [leer], то я, сам того не желая и не подозревая, оказался в области вымысла. В этом случае ни содержание предложения «Вот эта липа является моим представлением», ни содержание предложения «Вот эта липа не является моим представлением» не будут истинными: оба предложения представляют собой высказывания, предмет которых отсутствует. Ответ на поставленный вопрос может быть в этом случае лишь непрямым, имея вид объяснения, что содержание предложения «Вот эта липа является моим представлением» есть вымысел. Правда, и в этом случае я, пожалуй, могу иметь некоторое представление; но его нельзя связывать со словами «вот эта липа». С другой стороны, кто-то еще действительно мог бы обозначить словами «вот эта липа» одно из своих представлений; в этом случае он был бы носителем того, что он обозначил соответствующими словами. Однако он не видел бы той липы, о которой идет речь, и никакой другой человек не видел бы ее и не был бы носителем соответствующего представления.

Теперь я возвращаюсь к поставленному» ранее вопросу: является ли мысль представлением? Если мысль, которую я выражаю, например, в теореме Пифагора, может" быть признана истинной как мной, так и другими людьми, то она не относится к содержанию моего сознания, а я не являюсь ee носителем, хотя и могу вынести суждение относительно ее истинности. Предположим, однако, что то, что я и какой-то другой человек считаем содержанием теоремы Пифагора, не есть одна и та же мысль. В этом случае, вообще говоря, сочетание «теорема Пифагора» было бы неуместно; следовало бы различать «умою теорему Пифагора», «его теорему Пифагора» и т.п. Моя мысль будет содержанием моего сознания, его мысль - содержанием его сознания. Может ли в этом случае смысл «моей теоремы Пифагора» быть истинным, а «его теоремы Пифагора» - ложным? Я говорил, что слово «красный» может быть применимо только в области моего сознания, если считать, что оно обозначает не некоторое свойство вещей, а какие-то из моих чувственных впечатлений. Таким образом, и слова «истинный» и «ложный» могли бы в указанном понимании быть применимы только в области моего сознания, если предположить, что они не должны касаться того, носителем чего я не являюсь, а должны так или иначе обозначать то, что содержится в моем сознании. Тогда истинность была бы ограничена содержанием моего сознания и было бы в высшей степени сомнительно, что в сознании другого человека сможет обнаружиться нечто хотя бы подобное моему.

Если мысль невозможна без человека, сознанию которого она принадлежит, то это - мысль лишь этого человека и никакого другого. В этом случае невозможна и такая наука, которая является общей для многих людей и в которой могут сотрудничать многие люди; вместо этого у меня будет моя наука, точнее, некоторая совокупность мыслей, носителем которых я являюсь, у другого человека - его наука и т.д. Каждый из нас будет заниматься содержанием своего сознания. Противоречие между двумя науками в этом случае невозможно; более того, споры об истине становятся праздными, такими же праздными и даже, быть может, смешными, как споры двух людей о том, настоящая ли банкнота в сто марок в той ситуации, когда каждый из спорящих имеет в виду ту банкноту, которую он держит у себя в кармане, да к тому же употребляет слово «настоящий» в особом, лишь ему одному понятном смысле. Если кто-либо считает мысли представлениями, то, что он признает истинным, является лишь содержанием его сознания и в сущности никак не соотносится с другими сознаниями. И если бы он услышал от меня, что мысль не является представлением, он не стал бы оспаривать мое мнение, ибо и оно не имело бы для него никакого значения.

Итак, мы приходим, по-видимому, к тому, что мысли не являются ни вещами внешнего мира, ни представлениями.

Следует, таким образом, выделить третью область. Элементы, входящие в эту область, совпадают с представлениями в том отношении, что не могут быть восприняты чувствами, а с вещами внешнего мира - в том, что они не предполагают наличия носителя, сознанию которого они принадлежат. Так, например, мысль, которую мы выражаем в теореме Пифагора, является истинной безотносительно ко времени, истинной независимо от того, существует ли некто считающий ее истинной. Она не предполагает никакого носителя. Она является истинной отнюдь не только с момента ее открытия, подобно тому как планета, даже и не будучи еще обнаруженной людьми, находится во взаимодействии с другими планетами.

Но здесь, мне кажется, я могу предвидеть одно, несколько необычное, возражение. Я много раз предполагал, что если я вижу некоторую вещь, то и другой человек может его увидеть. Но вдруг все сущее есть лишь призрачный сон? Если моя прогулка в сопровождении спутника - лишь создание моего воображения, если мне лишь грезится, что мой спутник, подобно мне, видит зеленый луг, если все это- лишь пьеса на подмостках моего сознания, то само существование вещей внешнего мира является в этом случае крайне сомнительным. Быть может, царство вещей призрачно, и я в действительности не вижу ни вещей, ни людей, а обладаю лишь представлениями, носителем которых являюсь я один. То, что может существовать независимо от меня не в большей степени, чем, например, мое ощущение усталости, то, что является представлением, - то не может быть человеком, не может вместе со мной смотреть на луг, не может видеть ягоду, которую я держу. Но, в сущности, утверждение, что вместо всего окружающего меня мира, в котором я передвигаюсь и действую, я обладаю лишь своим внутренним миром, является абсолютно невероятным. И вместе с тем оно является непреложным следствием из того тезиса, что предметом моего рассмотрения может быть лишь то, что является моим представлением. Что должно следовать из этого тезиса, если он истинный? Существуют ли в этом случае другие люди? В принципе их существование допускается, но я не могу о них ничего знать: дело в том, что человек не может быть моим представлением, а следовательно, если рассматриваемый тезис истинный, не может быть и предметом моего рассмотрения. И, таким образом, разрушается та основа, на которой были построены все мои рассуждения: утверждение о существовании предметов, которые могут восприниматься не только мной, но и другими людьми: ведь если даже такой предмет и обнаружится, то я не смогу ничего узнать об этом. Для меня окажется невозможным отличить то, носителем чего я являюсь, от того, носителем чего я не являюсь. Вынося суждение о том, что нечто не является моим представлением, я тем самым делаю это нечто предметом моего мышления и, следовательно, мы видим вещь, мы обладаем представлением, мы постигаем или мыслим некоторую мысль. Постигая или мысля мысль, мы не создаем ее, а лишь вступаем с тем, что уже существовало раньше, в определенные отношения, которые отличаются и от зрительного восприятия вещи, и от обладания представлением. моим представлением. Существует т тогда зеленый луг? Возможно; но он будет для меня невидим. Действительно, если луг не является моим представлением, то он - согласно рассматриваемому тезису - не может быть предметом моего рассмотрения. Если же он является моим представлением, то он невидим: ведь представления невидимы. Я, конечно, могу обладать представлением о зеленом луге, но оно не будет зеленым - зеленых представлений не существует. А существует ли, например, снаряд весом 100 кг? Возможно; но я не смогу ничего о нем узнать. Если снаряд не является моим представлением, то он - в соответствии с нашим тезисом - не может быть предметом моего рассмотрения, моего мышления. Если же снаряд является моим представлением, то он не может иметь вес. Я могу иметь представление о тяжелом снаряде; это представление содержит в качестве своей составной части представление о тяжести. Но это последнее, являясь частью моего совокупного представления, не является его свойством - точно так же как Германия не является свойством Европы. Таким образом, мы приходим к следующему:

Тезис, согласно которому предметом моего рассмотрения может быть лишь то, что является моим представлением, либо ложен, либо все мои знания и весь мой опыт ограничиваются областью моих представлений, подмостками моего сознания. В этом случае я могу обладать только внутренним миром, а о других людях я не буду знать ничего.



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


Определение размера ущерба при проведении строительно-технической экспертизы
Зачем нам знать гражданский кодекс РФ?
Мысль - логическое исследование
Об использовании показателей уровня жизни
О возможности использования музыки при допросе обвиняемого (подозреваемого)
Вернуться к списку публикаций