2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяГосударственное регулирование и политика — Военные угрозы безопасности в складывающейся системе международных отношений 21 века



Военные угрозы безопасности в складывающейся системе международных отношений 21 века


Окончание XX столетия характеризуется высокой динамикой политических событий, возникновением новых очагов напряженности в различных регионах, слабой предсказуемостью развития ситуации в мире.

Ограниченность сырьевых ресурсов, сужение благополучного экономического пространства, индустриализация, урбанизация, повышение демографической и этнополитической напряженности становятся важнейшими причинами обострения геополитического соперничества, политических, экономических, этнических противоречий и территориальных притязаний.

Завершение периода холодной войны породило большие надежды на достижение прочного мира и стабильности. В настоящее время у России нет прямых военных противников. Однако это не снимает актуальность вопроса оценки угроз национальной безопасности. Вместе с тем, можно говорить не о снятии военных угроз с повестки дня, а лишь об их изменении. Сегодня на первый план выдвигаются вызовы безопасности, которые раньше либо занимали место второго плана и были в тени глобальной угрозы ядерной войны, либо вообще были не актуальны. Ускорителем подобной трансформация угроз стало окончание холодной войны, однако причины лежат гораздо глубже. Многие политологи и аналитики склонны связывать изменение характера угроз с ходом глобального мирового развития, характеризующегося продолжающейся научно-технической революцией, которая проникает во все сферы жизнедеятельности человека; формированием общемирового информационного сообщества; транснациональным характером мировой экономики и как следствие экономической взаимозависимостью.

Все эти факторы коренным образом меняют политическую картину мира и оказывают значительное влияние на структуру угроз в современном мире. В этой связи необходимо, в первую очередь, ответить на два принципиальных вопроса: как меняющееся мироустройство влияет на складывающуюся систему военных опасностей и угроз и каким образом можно противодействовать этим угрозам. Важно знать не только, что и как делать в области национальной безопасности, но и - во имя чего.

В этой связи в настоящее время происходит ориентации на т. н. неопределенности, которые в современном политическом лексиконе фактически стали синонимами понятий «опасность» и «угроза». Это отражает тенденцию расширения спектра возможных военных опасностей и угроз в будущем взамен их четкой иерархии, существовавшей в годы холодной войны.

Однако военное строительство не может быть абстрактным, так как всякое силовое сдерживание, которое, в первую очередь, и обязаны осуществлять национальные вооруженные силы, связано с проблемой защиты определенных интересов страны и ее союзников. Поэтому оно всегда конкретно и ориентировано на потенциального противника. Если потенциальные угрозы, а значит, и потенциальный противник не определен политическим руководством, то этого противника сначала находят, а затем, как правило, и получают сами военные. Это дает лишний повод задуматься о состоянии и перспективах военной безопасности в мире.

Традиционно в системах военного планирования угрозы классифицируются по степени их вероятности: потенциальные и непосредственные; по их приложению: военно-политические, военно-стратегические, военно-экономические, военно-технические, а также делятся на внешние и внутренние [1]. Потенциальные угрозы выражаются в качестве определенной тенденции развития военно-политической обстановки, которая может негативно отразиться на реализации целей государственной политики. Однако потенциальные угрозы не требуют немедленных ответных акций силового характера, которые предполагают непосредственное задействование вооруженных сил (ВС). Непосредственные же угрозы характеризуются явной опасностью национальным интересам в текущий момент. Такие угрозы требуют принятия немедленных ответных акций, в которых могут быть задействованы ВС.

Степень реальности угрозы военные аналитики, например заместитель начальника Военно-научного управления Генерального штаба ВС РФ Е.Г. Никитенко, определяют вероятностью ее реализации, степенью возможного ущерба ее осуществления и зависимостью от проведения государствами (блоками, коалициями и т.д.) политики достижения целей, конфликтных по отношению к интересам другой страны, и наличием у них достаточных для реализации такой политики средств, прежде всего военных [2].

При этом совокупность угроз составляют: враждебная политика иностранных государств, значительные военные возможности иностранных государств и затрагиваемые интересы; а областью их пересечений будут являться реальные угрозы. Используя подобные подходы, военные не только России, но и других стран рассматривают угрозы национальной безопасности.

Таким образом, мы видим, что в этом случае оценка угроз непосредственно связана с анализом баланса сил и интересов, сложившегося по периметру государства. То есть в военном планировании еще преобладает традиционный взгляд на оценку угроз национальной безопасности. С одной стороны это отражает определенную инерцию военного планирования предыдущего времени, а с другой говорит о том, что пока еще не выработано ясных подходов к оценке степени опасности транснациональных проблем (таких как терроризм, наркобизнес, распространение оружия массового поражения (ОМП), нелегальная торговля оружием и др.) и, в целом, будущее мироустройство видится в слишком общих и размытых тонах.

Между тем, последние приобретают все большую актуальность. Так на саммите президентов России и США в Москве в сентябре 1998 г. было сделано совместное заявление «Об общих вызовах безопасности на рубеже XXI века». В этом документе подчеркивалось, что «…самую серьезную и насущную опасность представляет распространение ядерного, биологического, химического и других видов оружия массового уничтожения, технологий его производства и средств доставки. В условиях возрастающей взаимозависимости современного мира эти угрозы обретают транснациональный и глобальный характер, затрагивая не только национальную безопасность Российской Федерации и Соединенных Штатов, но и международную стабильность в целом» [3]. При этом декларируется, что общие вызовы безопасности на рубеже XXI века могут быть отражены только посредством последовательной мобилизации усилий всего международного сообщества с привлечением всех имеющихся на данный момент ресурсов.

Таким образом, прежде чем говорить о принципиально новых угрозах, которые несет миру новая эпоха, необходимо определиться, хотя бы в общих чертах с его основными параметрами. Здесь заметны серьезные подвижки по сравнению с периодом холодной войны. Все чаще от имени мирового сообщества выступают наднациональные структуры, а полноправными акторами на международной арене становятся негосударственные организации и объединения. Вследствие этого, вопрос о будущем месте государства в системе международных отношений приобретает ключевое значение. Также важен и вопрос о статусе новых акторов. Откуда они черпают финансовые ресурсы? Не подпитываются ли они тайно из государственных источников? Какие у них интересы и принципы их достижения?

Рубеж смены века и, более того, столетия – хороший повод еще раз оглянуться на прошлое и заглянуть в будущее человечества. Традиционно вопрос о перспективах мирового устройства приковывает к себе наибольшее внимание. Как ни странно, несмотря на развитие научной мысли и продолжающуюся широкую дискуссию ученых и политиков относительно будущей архитектуры системы международных отношений, ясности в этом вопросе до сих пор не достигнуто. Возможно это лишний раз свидетельство в пользу того, что человечество стоит на пороге значительных и даже судьбоносных перемен в своей истории.

Будущее мира видится в разном свете. Сразу после окончания холодной войны особенно сильны были оптимистические, романтические настроения. Многие политологи полагали, что с исчезновением глобального ядерного противостояния мир станет заметно спокойнее и безопаснее. К сожалению, этим прогнозам не суждено было сбыться. Мир не стал безопаснее, а, напротив, за последние несколько лет его сотрясали локальные войны и конфликты, и даже впервые за годы своего существования НАТО использовала свою военную мощь на европейском континенте.

В этих условиях чрезвычайно трудно строить какие-либо долговременные прогнозы. Однако некоторые тенденции изменения в международной обстановке вполне осязаемы. Главное, в чем сходятся эксперты в области политики и теории международных отношений, это коренное изменение как во взаимоотношениях между государствами, так и в самом статусе национального государства, который сохранялся на протяжении более трехсот лет. Набирающие в настоящее время силу процессы интеграции и дезинтеграции оказывают решающее воздействие на политическую картину мира. Но это не в коей мере не исключает роли государства на международной арене. Более того, ослабление роли государства может явиться как раз дестабилизирующим элементом. По мнению председателя российского Совета по внешней и оборонной политике С. Караганова, фактор ослабления роли государства заметно проявляет себя и определяет противоречия в интеграционных процессах. «Оно [государство] все меньше способно контролировать умы своих граждан, в распоряжении которых все больше новых независимых источников информации. Адекватно реагировать на информационную революцию государство пока не в состоянии. Из-под контроля государства также выходят экономические потоки, что ведет к его ослаблению. (…) Налицо снижение способности государственного управления широким сектором национальных ресурсов, включая финансовые, за исключением, пожалуй, обороны» [4]. К такому же выводу склоняется и итальянский политолог Дж. Кьеза, который говорит, что «уже сейчас можно предвидеть, что почти все национальные государства окажутся ничтожными образованиями перед лицом Союзов бывших национальных государств, возникающих для борьбы за сферы влияния и для разрешения конфликта Человека с Природой… Что касается больших Союзов - здесь вообще лучше избегать термина «Государство». «По прогнозам итальянского политолога в конце следующего столетия большинство новых образований – наднациональных, многонациональных, постнациональных – трансформируются в так называемые Компании, причем их границы будут пролегать в зависимости от их же корпоративных интересов. Таким образом, Кьеза считает, что в начале XXII века, возможно, люди уже не будут гражданами какого-либо Государства, а членами одной или нескольких Компаний. Современный же подъем борьбы за национальное самоопределение, по его мнению, есть не что иное, как проявление «коллективной глупости». А современные Союзы, такие как Евросоюз, будут переходной формой к делению мира на Компании Юга и Компании Севера. То есть, будущее мироустройство, равно как и будущие столкновения, будут определяться взаимными отношениями «богатого Севера» и «бедного Юга» [5].

Разделенным на отдельные лагеря-цивилизации видит будущий мир профессор Гарвардского университета, председатель Американской ассоциации политических исследований С. Хантингтон. По его теории «человечество неминуемо ждет столкновение западной и азиатской цивилизаций». Причем, на его довольно пессимистический взгляд, Запад напрасно уповает на то, что рано или поздно его демократические стандарты завоюют мир. Напротив, в XXI веке человечество ждет деградация западных ценностей и резкое возвышение азиатских цивилизаций [6]. По мнению Хантингтона, столкновение между цивилизациями по так называемым «культурным разломам», разделяющим восемь мировых цивилизаций, будет определять характер будущих конфликтов. Из теории Хантингтона со всей очевидностью вытекает возможность возникновения из такой борьбы, как на микро-, так и на макроуровнях новых, отнюдь не мелких вооруженных конфликтов, а крупномасштабных региональных или даже глобальных войн. Как утверждает сам автор: «Насилие между группами, принадлежащими к различным цивилизациям, является наиболее вероятным и наиболее опасным источником эскалации, которая может привести к всеобщей войне» [7].

Активизация в системе международных отношений, наряду с признанными мировым сообществом странами, других структурных элементов, привела к тому, что фактор военной угрозы стал утрачивать признаки явной государственной принадлежности. В результате сложившийся механизм парирования государством таких угроз перестал соответствовать реалиям.

Дело в том, что теперь становится все более очевидным, что конфликты могут возникать не только между политически оформленными структурными элементами, но и между ними и другими субъектами международных отношений. В такой войне могут участвовать, с одной стороны - государство в единстве его институтов, а с другой - внегосударственные субъекты мировой политики (этнические, этнорелигиозные, политические, криминальные организации и движения, как местные, так и трансрегиональные, или даже международные). Поэтому формы и способы ведения такой войны определяются исходя из ситуации и по разумению каждого отдельного полевого командира. При этом всеобщая мобилизация и перестройка экономики проявляются в виде принуждения воевать и незаконных реквизиций в масштабах одной деревни или маленького городка. Возникает странный симбиоз воюющего и мирного населения, что характерно для гражданских войн. Бойцы легко превращаются в мирных граждан, и наоборот. Дело не только в том, что освободившись от оружия можно легко стать опять гражданским мирным жителем. Дело в том, что оружие становится простым и привычным способом решения проблем. Такая ситуация затрудняет борьбу с этническими ополчениями и одновременно - формирование нормальной дисциплинированной армии на базе таких ополчений.

Таковы конфликты во многих странах Латинской Америки и Африки. Иногда ситуация становится еще более нестандартной. Международные организации (ООН и НАТО) все чаще имеют дело не только с регулярными, но и с полузаконными военными формированиями (Югославия, Сомали).

Классические войны велись, в конечном итоге, за власть над территорией и живущим на ней населением. Эти же войны, которые характеризуются множеством частных целей, в настоящее время принято классифицировать как «малые» и они приобретают все большую актуальность. К таким войнам эксперты относят диверсионные акции, партизанскую борьбу и повстанчество. В целом такую войну можно определить как «импровизированные активные действия небольших (в сравнении с регулярной армией) отрядов, организованных населением, армией, правительством или партией по особому для каждого конкретного случая принципу с целью нанесения противнику непосредственного материального или иного ущерба всеми доступными средствами» [8].

Главная опасность этой формы войны заключается в том, что в ее ходе невозможно отделить мирное гражданское население от вооруженных группировок, а оружие и насилие становятся основными инструментами достижения политических целей.

Межплеменная резня в Африке, в Центральной Азии, в Югославии и на Кавказе - это перестройка локальных систем этнического доминирования, осложненная легальными и нелегальными экономическими интересами этнических элит. Эти элиты втянуты в клубок деловых операций как в своем регионе, так и далеко за его пределами. Такие войны, как правило, состоят из множества локальных столкновений, имеющих тенденцию к расширению зоны конфликта и втягивания в войну все новых и новых групп, которые чаще всего действуют нескоординированно.

Одновременно в целом масштаб этих конфликтов выходит за рамки внутренних проблем. Это связано с тем, что государства и нации, разрушенные внутренними войнами, все более теряют свой суверенитет. Поэтому для мирного урегулирования необходимы действия «поверх» государственных институтов. Те лидеры и группы, которые еще недавно считались мятежниками в точном правовом смысле слова, теперь становятся полноправными участниками высоких собраний и переговоров. Таким образом, слабо скоординированные военные действия приобретают все черты единой войны на нескольких театрах. Целью такой войны является удовлетворение частных интересов этнических, региональных или криминальных элит. И если «классическая» война - наряду со всем злом, которое она приносила - объединяла нацию и упрочивала государственные институты, то эти «нетрадиционные» войны направлены как раз на разрушение «старых» властных структур.

Постоянное перемешивание боевиков и мирного населения, независимость полевых командиров друг от друга и от собственных лидеров, мародерство, грабежи, контрабанда оружия - все это создает атмосферу демонстративного, можно сказать, принципиального отрицания законов, норм и правил «классической» войны. Неслучайно мы становимся свидетелями распространения терроризма, который представляет для государств т. н. «ассиметричную угрозу». Но именно в снижении роли государства и черпает терроризм свой потенциал, ибо сила терроризма заключается даже не в его фантастической «телегеничности», а в силе прецедента политической эффективности. Сила терроризма - в слабости власти.

Таким образом, в ослаблении государства заложена угроза возникновения очагов напряженности и конфликтов. В этой ситуации внутренние конфликты представляют наибольшую опасность. Однако зачастую внутренние конфликты подогреваются из-за рубежа, и внешние угрозы переплетаются с внутренними. Так военными аналитиками Центра военно-стратегических исследований Генерального штаба Вооруженных Сил РФ В.И. Лутовиновым, Ю.В. Морозовым, К.В. Сивковым отмечается, что «ослабление административного влияния федерального центра многие региональные лидеры, например, в Чечне, используют для укрепления своей личной власти при поддержке извне. Эта поддержка выражается в финансовых вливаниях, как с Запада (США, Турция), так и с Востока (Иран, Пакистан, Саудовская Аравия)» [9]. Кроме того, ряд примеров о практически открытой деятельности на территории Великобритании учебных лагерей и центров подготовки боевиков для действий на Кавказе, задержание крупной партии американской униформы и амуниции для чеченской армии, следовавшей с территории Германии в Чечню, предоставление чеченским бандформированиям данных о передвижении российских войск с разведывательных спутников одной из стран НАТО говорят о том, что за действиями чеченских сепаратистов стоят определенные государственные или корпоративные интересы [10]. Также, как отмечает агентство ТАНЮГ, складывается впечатление, что на распределение секторов ответственности КФОР в Косово оказывали сильное влияние международные и национальные концерны. Например, французские военнослужащие контролируют северную часть края, где сосредоточена цветная металлургическая промышленность, представляющая значительный интерес для французских бизнесменов. Английские солдаты патрулируют сектор в г. Обилич, в котором сосредоточены предприятия энергетики, к которым английские фирмы проявляли интерес несколько лет назад. Итальянские миротворцы охраняют югославо-итальянский автомобильный завод «Застава», а немецкий контингент обеспечивает безопасность сектора Сува-Река, где находятся совместные предприятия «Балканбелт» – «Дойче континентал» по производству автошин [11].

Все это говорит о том, что государство не утратило своего ключевого значения на мировой арене и, по-прежнему, является главным субъектом системы международных отношений [12]. Вместе с тем, датский политолог Г. Сёренсен отмечает, что необходимо проанализировать изменения в статусе государств. Именно государства обеспечивают необходимые условия для защиты индивидуума и общества. Однако очевидны различия между сильным и слабым государством. Если первое способствует защите индивидуума и общества, то последнее создает условия, угрожающие их безопасности. Таким образом желательно укрепление национальных государств [13]. Однако в последнее время в ряде регионов наблюдается обратная тенденция. Именно в этом заключается коренное изменение в системе международных отношений, когда зачастую роль государства затеняется деятельностью межгосударственных объединений, всемирных, региональных правительственных или неправительственных организаций, крупных корпораций и т.п.

Экономическая глобализация, преимущества информационной революции – мощные механизмы, способствующие мировой интеграции. Это развитие, сопровождаемое распространением демократии, позволяет надеяться на положительные сдвиги в мироустройстве в долгосрочной перспективе. Но с другой стороны, демократические преобразования в некоторых случаях, когда общество к ним в недостаточной степени готово, ведут к дезинтеграции. Вследствие этого, именно от политики, проводимой различными государствами, исходят основные угрозы миру.

Американские эксперты из Института национальных стратегических исследований при Национальном университете обороны (ИНСИ) выделяют четыре типа государств, активно действующих на мировой арене [14]. Прежде всего, это страны с развитой рыночной демократией. Переходные страны, такие как Россия, Китай и Индия, которые проводят выраженную национальную политику и стремятся к лидирующему положению в международных делах. Причем, по оценке американцев, только Китай способен в перспективе к глобальному лидерству.

Главную же причину и источник будущих конфликтов эксперты ИНСИ связывают с государствами-париями (Ирак, Иран, Северная Корея, Сербия). Особую угрозу представляет перспектива применения ими ОМП, особенно если учитывать, что сохраняется вероятность попадания в их руки ядерного оружия и средств его доставки.

«Беспокоящие» и «несостоявшиеся» государства (такие как Руанда и Босния) являются главными очагами нестабильности. По мнению ученых из ИНСИ, именно эти государства создают условия для роста транснациональных угроз: терроризма, организованной преступности, распространения наркотиков, увеличения потока беженцев.

Таким образом, в настоящее время именно с институтом государства связываются как основные исходящие угрозы, так и возможности системно решать проблему безопасности личности, общества и нации (которые в комплексе принято определять как «национальная безопасность»). Это связано с тем, что лишь государство обладает способностью создать, а главное - организовать необходимые для этого силы и средства. В то же время нельзя не обратить внимания на тот факт, что возможности государства поддерживать свою внутреннюю и внешнюю безопасность снижаются. Поэтому для принятия практических решений в области национальной безопасности необходимо проанализировать взаимоотношения всех элементов системы международных отношений.

Ранее считалось само собой разумеющимся, что вся система международных отношений - продукт объединения некоторого конечного числа «сформированных» субъектов-государств, и что государственный суверенитет - фактически единственный признак системной принадлежности.

Однако, как показывают реалии современных международных отношений, различные угрозы исходят и от других структурных элементов системы международных отношений. Правда, природа и направленность этих угроз различны. Тем не менее, по мнению доктора военных наук, профессора Академии военных наук В.М. Захарова [15], представляется возможным свести все угрозы в две группы: преднамеренные угрозы, вызванные противоречиями в устремлениях; непреднамеренные угрозы, связанные с различиями условий развития.

Государство, хотя и представляет собой аппарат насилия, является, как уже отмечалось, пока единственным инструментом объединения народных масс, не обеспеченных защитой для противостояния этим угрозам. Поэтому совершенно естественно, что обеспечение их безопасности является основной задачей государства.

Безопасность, в широком понимании, в последнее время начинает играть все большую роль как фактор, объясняющий поведение и отдельных этнических групп, и целых наций, и даже больших расово-культурных и цивилизационных объединений. Вообще чувство безопасности - это сильнейший мотив национального поведения. Оно обусловлено не только прямой и явной угрозой, но, в немалой степени, общей ситуацией в регионе и в мире.

В настоящее время теперь единые блоковые представления о безопасности рассыпались на множество частных концепций. Изменились и объекты, с которыми связано чувство безопасности (или ощущение опасности). В эпоху блокового противостояния это было ощущение угрозы существованию огромного политического сообщества, с которым личность фактически связывала свою судьбу. Эта угроза исходила от столь же громадного обобщенного противника (от «коммунистической опасности» или, соответственно, «мирового империализма»). Однако сейчас собственным чувством безопасности обладает практически каждая этническая, этнокультурная, религиозная, и вообще каждая социальная группа.

Основные направления политики в области национальной безопасности реализуются в рамках национального государства. При этом конечная цель национально-государственной политики зависит от «стартовых» условий конкретного государства. Как уже отмечалось, такими целями могут быть: национальное выживание, национальное благополучие или национальное процветание. При этом выбор основных средств и ресурсов для достижения той или иной цели, зависит от возможностей страны, ожидаемой демографической ситуации, обеспеченности природными ресурсами, научно-технического потенциала и рядом других факторов.

Очевидно, что иерархия национально-государственных интересов, их временные и пространственные параметры могут меняться в зависимости от изменения внутренних и внешних условий. Процесс обеспечения национально-государственной безопасности сопряжен с соперничеством правящих элит по созданию наилучших «стартовых» условий для своего государства в системе международных отношений. Такое соперничество, как правило, приводит к возникновению внешних угроз, которые могут носить как военный, так и невоенный характер.

Разграничивая военные и невоенные аспекты безопасности, некоторые эксперты связывают их соответственно с двумя категориями государственных интересов - материальными (относящимися к населению, территории, природным ресурсам) и нематериальными (моральные ценности, принципы и т.п.).

Стратегия устранения внешних угроз национально-государственной безопасности может быть основана на «адаптации» системы международных отношений под интересы конкретного государства. Такую «адаптацию» наиболее ярко демонстрируют США. При этом они реализуют следующие основные подходы:

1 - разрешение или сглаживание конфликтов на основе совместных действий, которые направлены на поиск общих интересов, в результате чего для всех сторон уступки во второстепенных вопросах позволяют обеспечить общий выигрыш;

2 - проведение научных исследований в области национальной безопасности и широкое распространение их результатов путем развития международных контактов;

3 - создание режима «гарантированной ответственности» правящих элит противостоящей стороны, в случае их отказа следовать предлагаемым рекомендациям;

4 - изживание «иррациональных традиций и взглядов», в основе которых лежат «не просчитываемые» национальные, культурные и исторические убеждения и нежелание поступиться национальным суверенитетом;

5 - расширение арсенала средств, позволяющих снять остроту проблемы национальной безопасности, с целью поиска новых идей и «инструментов» в системе международных отношений.

Положительной стороной стратегии «адаптации» системы международных отношений к интересам конкретного государства является то, что наличие определенных вариантов решения задачи повышает вероятность достижения конечной цели.

Согласно широко известной точке зрения, «в мирное время солдаты являются слугами дипломатов, но когда начинается война, эти отношения внезапно меняются и дипломаты превращаются не более чем в адвокатов армии» [16]. Сейчас все более актуализируется вопрос, в каком соотношении использовать дипломатические и военные силы и средства, чтобы они в максимальной степени способствовали достижению поставленной цели. Это связано с тем, что в современном мире растет число невоенных операций, в которых задействованы вооруженные силы (от миссий по поддержанию мира до гуманитарных операций и усилий по борьбе с наркобизнесом).

На сегодняшний день многие ученые готовы признать тот факт, что после второй мировой войны, пожалуй, впервые в своей истории наша страна обеспечила себе практически «стопроцентную» военную безопасность. Это состояние породило у правящей элиты СССР чувство эйфории, и она не увидела ведущегося целенаправленного изменения мироустройства. И это было ошибкой.

В настоящее время правящие элиты непризнанных субъектов международных отношений все более активизируются и уже фактически признаются правительствами многих весьма стабильных государств - тех государств, где пока не возникает проблема распада нации на конкурирующие группы. И здесь возникает интересный парадокс - некое стабильное сильное государство, желая вести миротворческую политику в неких отдаленных «горячих точках», усаживает за стол переговоров и законное правительство, и вождей сепаратистов, лидеров враждующих группировок, мятежных полевых командиров. Тем самым мятежники, сепаратисты и террористы становятся полноправными участниками политического процесса. Это их существенно взбадривает и провоцирует.

В последнее время к причинам, вызывающим войну, относят: желания диктаторов, случайности и неуправляемое развитие событий, экономические противоречия, борьбу за ресурсы, воздействие внутренних факторов, дезинтеграционные процессы в мире. Наибольшее внимание при обсуждении данной проблемы уделяется анализу рациональности или иррациональности действий групп лиц, в первую очередь политических лидеров, которые при принятии жизненно важных для своей страны решений, в конечном счете, руководствуются «своим личным выбором» [17]. Ныне мы наблюдаем известный ренессанс тех научных школ, которые выводят возникновение войн из психологических и даже психоаналитических факторов. В подобных подходах делается акцент либо на биологических особенностях человека (инстинкт драчливости, или, по З. Фрейду - врожденный инстинкт агрессии), либо на культурных факторах (особенности воспитания, этноцентризм, двойные моральные стандарты в системе «свой - чужой» и др.).

Определенной поддержкой в среде американских военных теоретиков пользуется подход, утверждающий, что войны в человеческом обществе имеют ту же мотивацию, что и стычки между животными, поскольку и те и другие способствуют адаптации вида, группы или отдельных особей к окружающей обстановке. По мнению проповедников этологических взглядов, у предка человека не было данных ему природой естественных средств убийства особей своего вида. Одновременно у него не было и биологических механизмов, препятствующих убийствам. Развитие человечества сопровождалось быстрым совершенствованием технических средств, предназначенных для физического уничтожения себе подобных, в то время как биологические механизмы «торможения» не развивались. Это, как считается, и породило бесконтрольную эволюцию военного дела и привело человечество на грань термоядерной катастрофы. С этой точки зрения история мировой цивилизации представляется исключительно историей войн, которые, якобы, и были движущей силой эволюционного развития человечества [18].

Выше уже отмечалось, что в нынешней системе международных отношений как бы исчезли объективные «системные связи», формировавшие прежние каркасы безопасности. Одним из результатов переоценки современных взглядов на внешнеполитические константы (причем не только в теории) явился пересмотр отношения к принципам выделения структурных единиц мирового сообщества, которые могут являться субъектами различных международных отношений, предполагающих отстаивание их интересов, в том числе и военными средствами. Национальные государства, равно как и их объединения, сейчас уже не могут рассматриваться в качестве единственных источников перманентной угрозы и, следовательно, сама задача создания механизмов обеспечения военной безопасности приобретает во многом абстрактный (или сверхуниверсальный) характер.

Так, например, в «Стратегии национальной безопасности» США 1994 г., как и в последующих редакциях этого документа, значительное внимание уделяется обоснованию принципиально нового положения о необходимости ориентации в настоящее время на неопределенности, которые в современном политическом лексиконе фактически стали синонимами понятий «опасность» и «угроза».

Введение в категорийный аппарат теории безопасности таких понятий, как «неопределенность» и «потенциальный конфликт», является чрезвычайно важным доктринальным новшеством. Концепция «реагирования на неопределенность», в отличие от конкретно ориентированных концепций «баланса сил», «сдерживания» или «устрашения», значительно расширяет сложившиеся виды опасностей и угроз. Понятно, что их неопределенность предопределяет и неопределенность реакции на эти опасности и угрозы, что исключает системный характер обеспечения военной безопасности. Это не может не создавать трудности в определении сущности военной опасности и военных угроз, в том числе и для России.

Под военной опасностью обычно понимается вероятность военного давления или военного насилия по отношению к какому-либо государству со стороны другого государства или иного структурного элемента системы международных отношений, располагающих возможностями для ведения масштабных военных действий.

Определение наличия или отсутствия военной опасности связано, прежде всего, с выявлением потенциальных источников такой опасности, то есть в данном случае военная опасность - векторная характеристика. В то же время, если военную опасность рассматривать как область познания, это - следственная категория.

Исследуя эту категорию, В.М. Захаров выделил три основных момента [19].

Первое. Наличие и характер военной опасности зависят от множества условий и обстоятельств, которые в определенном сочетании выступают в роли факторов. Главной побудительной причиной, как представляется, являются противоречия между субъектами системы международных отношений. Многие из этих противоречий обусловлены неудовлетворенностью, а подчас и непримиримостью различных интересов сторон (в политической, идеологической, религиозной, национально-этнической и других областях). Однако, в конечном счете, подавляющее большинство этих интересов имеют экономическую подоплеку.

Второе. Военная опасность непосредственно связана с военным устрашением или военным насилием, в связи с чем на нее распространяется действие законов войны и вооруженной борьбы. Поэтому можно утверждать, что на степень военной опасности решающее влияние оказывает соотношение военных сил противоборствующих сторон и их военной и боевой мощи. Иными словами, формирование реальных и потенциальных внешних опасностей в мире определяется не только неудовлетворенностью интересов, но и соотношением военных сил. Эта особенность военной опасности характерна для ее внешнего проявления. Когда же такая опасность возникает и нагнетается внутри структурных элементов системы международных отношений, деструктивные силы могут развязать вооруженную борьбу и при явно неблагоприятном для них соотношении военных сил в расчете на поддержку большинства населения определенных регионов, нерешительность действий центральных властей, вмешательство извне и другие обстоятельства.

p>Третье. Военная опасность, рассматриваемая как вероятность развязывания войны, несет в себе важную информацию о социально-политическом содержании и стратегическом облике возможной войны, которые должны тщательно исследоваться.

Между главными факторами, оказывающими влияние на военную опасность, и ее характером наблюдаются устойчивые связи, которые можно рассматривать в качестве закономерностей.

Суть первой из них состоит в том, что утверждение о наличии внешней военной опасности правомерно лишь при одновременном проявлении признаков воздействия следующих трех факторов:

- существование или возможное появление у потенциального агрессора определенных интересов и целей по отношению к объекту агрессии, для достижения которых может быть применено военное насилие;

- наличие у потенциального агрессора достаточно мощных вооруженных сил, способных вести наступательные действия, а также инфраструктуры, обеспечивающей их эффективное применение;

- убежденность военно-политического руководства потенциального агрессора в целесообразности вооруженного насилия как средства достижения своих целей.

Вторая закономерность отражает основные условия нарастания военной опасности:

- обострение противоречий между соперничающими сторонами и связанное с этим усиление напряженности в их отношениях;

- возрастание разрыва в соотношении боевой и военной мощи противоборствующих сторон в пользу агрессора;

- приход к руководству противоборствующими сторонами экстремистки настроенных политиков и военных.

Анализ перечисленных факторов и закономерностей показывает, что утверждение об отсутствии военной опасности будет правомерным либо в случае исчезновения в мире противоречий, для разрешения которых возможно применение военного насилия, либо, если все субъекты международных отношений расформируют свои армии, уничтожат оружие, разрушат военную инфраструктуру и ликвидируют базу военного производства. Пока и первое, и второе можно отнести лишь к области фантастики.

С этой целью в принципе можно просмотреть, как минимум, три уровня трансформации военной опасности в военную угрозу.

Первый – отсутствие целенаправленной военной угрозы, когда при одновременном проявлении всех факторов, свидетельствующих о наличии военной опасности, нет конкретно обозначившегося противника.

Второй – появление или наличие направленной военной угрозы, когда те или иные государства или организованные деструктивные силы внутри страны демонстрируют свои враждебные намерения, что дает основание рассматривать их в качестве вероятных противников.

Третий – непосредственная военная угроза, когда обозначившийся противник, завершив проведение основных мероприятий по подготовке к агрессии, решительно настроен в кратчайшие сроки реализовать свои военные планы.

Сейчас, как отмечает В.М. Захаров, России угрожает военная опасность первого уровня. Ее специфика диктует необходимость обеспечить готовность к обороне практически по всем азимутам.

Представляется, что в кардинально меняющемся мироустройстве военная мысль должна заново определить подходы к осуществлению необходимых мер силового воздействия на каждый из элементов складывающейся системы международных отношений в интересах обеспечения военной безопасности каждого конкретного государства, а также выявить общие и особые требования к силам и средствам национальной обороны и, в конечном итоге, разработать рекомендации по обеспечению достаточности обороны.



[1] См. например Никитенко Е.Г. Оценка угроз и возможных союзников России на современном этапе // Вооружение. Политика. Конверсия. 1998. № 1-2. С. 4, 5.

[2] Там же

[3] Пресс-релиз пресс-служба Президента Российской Федерации. 2 сентября 1998 г. Цит. по: Ядерный контроль. № 4. Июль-Август 1998. С. 35-37.

[4] Игра в Карту // Общая газета. 30 декабря 1999 г. – 12 января 2000 г. №52/1. С. 6.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] Huntington S.P. The Clash of Civilizations?// Foreign Affairs. Summer. 1993. Р. 24.

[8] Дробов М.А. Малая война: партизанство и диверсии / Альманах «Вымпел». Москва, 1998.

[9] Вызовы безопасности и защита геополитических интересов России. М.: Международный центр стратегических и политических исследований, 1999. С. 5, 6.

[10] Джериловский Б. Война в стране гор // Солдат удачи. 1999. № 12. С. 26.

[11] Солдат удачи. 1999. №12. С. 29.

[12] В этом плане особенно показательна та ситуация, в которой оказались российские журналисты, освещающие военные события в Чечне. По сути, они встали перед выбором: либо давать максимально возможную объективную картину происходящего с позиций приоритета прав человека, либо становиться на чью-либо сторону в конфликте. Как показал пример первой чеченской кампании 1994-96 гг., журналисты, которые пытались следовать логике о наивысшей ценности прав человека, вступали в противоречие с российскими государственными институтами и подвергались жесточайшей критике (и даже презрению) со стороны военных и обывателей. В условиях вооруженного конфликта (внешнего или внутреннего) наблюдается рост национальной (государственной) идентичности населения, а проявления космополитизма рассматриваются как предательство. Особенно ярко это можно было наблюдать в первую фазу «антитеррористической операции» в Чечне настоящего времени. Почти единодушное одобрение войны общественным мнением заставило журналистов действовать по, перефразируя Некрасова, принципу: «журналистом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан». Причем точка зрения, которая не соответствовала официально принятой, рассматривалась как отсутствие гражданской позиции со всеми вытекающими отсюда последствиями. Таким образом, репортажи из зоны боев с одной стороны фронта соответствуют умонастроениям большинства российских жителей. Изменить отношение населения к ходу военных действий способны только возможные большие потери, а не уважение к демократическим ценностям и правам человека. Конечно это частный, хотя и весьма показательный пример. По-прежнему государство с его управленческим аппаратом, армией, спецслужбами и другими атрибутами играет ключевую роль в формировании умонастроения, поведения и самоидентификации людей.

[13] Sorensen G. Individual Security and National Security. The State Remains the Principal Problem.// Security Dialogue. Vol. 27(4). 1996. Р. 384-385.

[14] Strategic Assessment 1999. Priorities for a Turbulent World. Institute for National Strategic Studies. National Defense University. Washington D.C., 1999. Р. XIV, 5-8.

[15] Zakharov V.M. The Evolution of Views on War and its Social and Political Contents // Republic of Slovenia. Ministry of Defence. Centre for Strategic Studies. Collection od Studies. 1998.

[16] Шаликошвили Дж. Сила и дипломатия в XXI веке. Лекция в Джорджтаунском университете. Вашингтон, 1994.

[17] Fearon J.D. Rationalist Explanations for War // International Organization. V. 49. № 3. Summer. 1995. Р. 379-414.

[18] См. по этому поводу работы ведущего специалиста Института военной разведки США О`Коннелла: O`Connell. Arms and Man: A History of War, Weapons and Aggression. N.Y., 1989.

[19] Захаров В.М. Система военных угроз национальной безопасности России. М.: РИСИ, 1998.







Интересное:


Институт федерального вмешательства как инструмент региональной политики федеративного государства
Взгляд на введение обязательного медицинского страхования
Обеспеченность продовольствием - экономическая основа продовольственной безопасности
К вопросу о совершенствовании управления автомобильным транспортом в России
Место государственного долга в современной бюджетной политике
Вернуться к списку публикаций