2013-06-12 20:15:22
ГлавнаяРусский язык и культура речи — Стереотипность шлягера как текста массовой культуры



Стереотипность шлягера как текста массовой культуры


Содержание

  1. Стереотип и шлягер
    1. Понятие стереотипа
      1. Стереотип в социально-философских науках
      2. Стереотип как лингвоментальный феномен
    2. Стереотипность как характерный признак текстов массовой культуры
      1. Шлягер как явление массовой культуры и синтетический текст
      2. Общая характеристика вербального текста шлягера
      3. Стереотипность текста шлягера
  2. Стереотипы-ситуации в текстах шлягера
    1. Понятие стереотипа-ситуации. Параметры стереотипа-ситуации
    2. Основные стереотипы-ситуации в текстах шлягера
    3. Структура стереотипа-ситуации РАЗЛУКА и ее словесная реализация
      1. Параметр обозначения стереотипа-ситуации
      2. Параметр действий и деятельности героев
      3. Параметр чувств и состояний героев
      4. Параметр фона
      5. Параметр атрибутов
      6. Устойчивые представления о разлуке и их отражение в ассоциативных связях лингвокультурного сообщества
  3. Стереотипы-образы в текстах шлягера
    1. Понятие стереотипа-образа
      1. Стереотипное в художественном тексте
      2. Стереотип-образ шлягера и его виды
    2. Стереотипы-образы лирических персонажей в шлягере
      1. Общие параметры стереотипов-образов героя и героини
      2. Стереотип-образ героя
      3. Стереотип-образ героини
    3. Стереотип-образ предмета в шлягере
      1. Ключевые слова как основа стереотипов-образов предметов
      2. Характеристики стереотипов-образов
      3. Взаимодействие стереотипов-образов
      4. Стереотипная модель
      5. Стереотипы-образы шлягера в контексте поэтической традиции
  4. Реализация концепта «Любовь» в текстах шлягера
    1. Концепт и стереотип
    2. Концепт ЛЮБОВЬ в русской языковой картине мира и текстах массовой культуры
    3. Вербализация содержания концепта ЛЮБОВЬ в шлягере
      1. Любовь как чувство-отношение к единственному человеку противоположного пола
      2. Любовь как сложное противоречивое чувство
      3. Любовь как неподвластное человеку стихийное чувство
      4. Любовь как прекрасное романтизированное чувство
      5. Любовь как непреходящее чувство
      6. Любовь как потребность в полном единении с любимым
      7. Любовь как стремление к интимной близости с любимым человеком
  5. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Любовь как непреходящее чувство

В шлягере отражается устойчивое представление о том, что любовь - высшая жизненная ценность, самое главное в жизни. В этом контексте любовь выступает как предопределенная свыше (Ведь называли любовью / Мы то, что было судьбой (Т. Буланова), А ты со мной так много лет - / Моя любовь, моя судьба (А. Пугачева)) и потому вечная (Вечная любовь - / Жить, чтобы любить / До слепоты / И до последних дней, / Одна лишь ты, / Жить, любя / Одну тебя / Навсегда (Т. Гвердцители)). Особенно частотными для вербализации этого представления являются контексты, использующие наречия всегда / навсегда (Буду я любить тебя всегда, / Жизнь свою с тобою разделю («Сливки»), Знаю я, что любовь / Не умрет никогда, / Будем вместе с тобой / Навсегда, навсегда (Жасмин), По щеке стекает горькая вода - / Я в тебя влюбилась раз и навсегда («Колибри»)), стереотипные суждения (Верю: на свете все проходит, / Но, но не любовь! (Т. Буланова), Кто-то счастье ей / Предлагает вновь, / Но всегда сильней / Давняя любовь (А. Варум и Л. Агутин), Старая мельница, / Все перемелется, - / Только любовь - никогда (И. Николаев)), а также клише типа никто не любил, как люблю я, формулирующие единственность, неповторимость чувства: На земле никто и никогда / Не любил, как я тебя люблю («Сливки»), Только бы ты знала, / Что никто тебя не любит / Так, как я люблю (Ф. Киркоров), Ведь никто никогда / Не любил тебя так, как я (А. Свиридова).

В шлягере выделен ряд близких по содержанию и вариативных по форме афоризмов-суждений, реализующих в текстах представление, согласно которому «за любовь можно отдать все на свете (даже жизнь), поскольку она - высшая ценность, правда, истина»: Однажды ты проснешься и поймешь, / Что все на свете за любовь отдашь ты (Никита), За любовь все отдал ты, / Небоскребов все этажи. / За любовь умирал ты - / Ведь любовь больше, чем жизнь (Валерия), Красивые слова... как мало в жизни надо! / Все суета сует - любовь одна права (Т. Буланова), Позабудь обидные слова - / Знаешь, ведь любовь всегда права (Ариана), Золото листвы, ветра карусель - / Каждый миг любви стоит жизни всей (А. Варум), Весь этот мир и этот свет, / Все то, что ветер напевает, / Немного стоит без любви, - / И ты, и я об этом знаем («Hi-Fi»), Не теряй надежду! / Завтра, как и прежде, / Миром будет править любовь! (Б. Моисеев и А. Пугачева). Согласно другому представлению, «жить без любви нельзя, жизнь без любви - несчастье»: Жить без любви, быть может, просто, / Но как на свете без любви прожить? (А. Пугачева), Жить без любви, без любви, без любви / Не могут люди. / Час без любви, без любви, без любви - / Пропащий час (В. Малежик). Очевидно, в этом представлении шлягерная концепция любви более всего соотнесена с романтической традицией: для шлягера любовь - как последнюю и конечную цель всей человеческой жизни.

С представлением о любви как о высшей ценности связано и ее понимание как неземного чувства «не от мира сего», как «высшей духовной ценности, приобщающей человека «горнему» миру» (А.Д. Шмелев, 2002, с. 172). Для вербализации этого представления характерны эпитеты неземная (Что же делать мне теперь, друзья, / С столь моей любовью неземной («И.К.С.-Миссия»)), высокая (Свет высокой любви и удача / Будут вместе с тобой навсегда (Ж. Агузарова)), святая (Свята была любовь когда-то, / Теперь она распята, / И сочтены все дни (К. Орбакайте), Это любовь, просто любовь / Песенка любви святая / Плачет и зовет (Т. Буланова)) и описательные контексты, вербализующие ту же семантику: Лети, коровка божья, лети в зарю, / Ты божья, но все же я тебе повторю: / На небе деткам хлебушка ты всем приготовь / И захвати нам с неба любовь (Т. Буланова), Я не знаю, что мне делать с этою бедой, / У нее небесный запах, цвет золотой («ВИА ГРА»), Так, как мы любили, - выше только звезды (Валерия), От любви, что мне явилась свыше, / Тихо плачу, тихо плачу (А. Пугачева).

Представления о любви как о неземном чувстве выражаются генитивными метафорическими сочетаниями с использованием образов неба (Я найду свет костра / Под небом любви безбрежным (Т. Буланова)), облака (Рано или поздно, утром я проснусь на облаках любви (Алсу)), рая (Может быть, это любовь - я не знаю, / Но очень похоже на рай (М. Хлебникова), Мы друг в друге растворялись без остатка, / Бесконечно было больно, было сладко, / Но бывает слишком много даже рая (Д. Маликов)); ср. также: Я построила мост, чтоб пройти над судьбою бездонной / Во владенья твои в благодатной святой стороне (Т. Буланова).

При этом непосредственно о такой любви говорится лишь в одном шлягере, который, безусловно, является исключением («Любовь и смерть» (В. Цыганова)). Однако в шлягере отмечен ряд контекстов, устойчиво соединяющих три ключевых концепта христианского миропонимания - Вера, Надежда, Любовь, нераздельность которых раскрыта уже в Новом Завете: «Любовь <...> всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор. 13:7). В.В. Колесов блестяще определяет, что значит любовь в русской ментальности: «Любовь предстает как страстное желание, окрыленное надеждой, в которую верят; вера, надежда и любовь в слиянном единстве созревшего в сердце чувства» (В.В. Колесов, 2001, с. 250). Появление соответствующих контекстов в массовом тексте (Сердце, сердце женское сердце / Верит, надеется, любит (Т. Буланова), Хочешь тайну свою открою? / Буду твоей большою-пребольшой / Верой, надеждой и любовью («Другие правила»)) свидетельствует о неутраченности этих концептов для русского сознания. Вообще перечисленные факты показывают, что представления о любви как о чувстве, возвышающем человека, неземном, небесном, святом, божественном, остаются актуальными для массовой культуры, несмотря на глобальную и, очевидно, необратимую секуляризацию массового сознания С.А. Адоньева и Η.М. Герасимова предлагают в качестве объяснения тот факт, что любовь как взаимное чувство двух людей в какой-то мере восполняет вакуум в метафизической сфере бытия: «Материалистическая картина мира, вмененная современному русскому человеку «с молодых ногтей», в плане личной жизни сказалась в особом типе жизненных установок. Поиск стабильности, жизненного порядка в отсутствии идеальной сферы бытия сужается до единственно данного в опыте каждому идеального «момента» человеческих взаимоотношений» (С.А. Адоньева, Η.М. Герасимова, 1995, с. 362). Думается, что существование образа высокой любви в шлягере обусловлено не только богатой поэтической традицией, но и глубинными ментальными основаниями русского культурного сознания, не подверженного в своей основе трансформациям и инокультурным влияниям.

Любовь как потребность в полном единении с любимым

В этом представлении отражается страстное желание человека преодолеть экзистенциальное одиночество, мечта о полном единении с любимым. Это представление вербализуется, в первую очередь, с помощью предикативных метафор таять (Я таю, таю / От любви своей (Н. Ветлицкая и С. Мазаев), Таю, таю, таю на губах, / Как снежинка, таю я в твоих руках (Валерия)), растворяться / раствориться, растаять в другом (Мы друг в друге растворялись без остатка (Д. Маликов), Когда мы были вдвоем, / Я вся растаяла в нем, / Растворилась, исчезла и скрылась (А. Свиридова)), быть полным другим (Как река весною, я полна тобою навсегда («А-Студио»)), тонуть (в глазах, в руках) (Я хочу тонуть в твоих красивых глазах («Вирус»), Снова тону в твоих нежных руках («Reflex»)). Предикативная метафора бежать образно представляет стремление героя к соединению с любимым (От любви сердце мне не спасти, / Я к тебе по волнам бегу (Т. Буланова)), это же значение метафорически обозначает глагол лететь (Я буду лететь за тобой / По краю неба, / Твой голос - мой спутник ночной, / Где бы ты не был (Т. Овсиенко), Я все тебе прощу, / К тебе лечу, все забываю и люблю (В. Морозова)). Эта модель также может акцентироваться через сравнение героя с птицей (Ты спешишь ко мне, / Словно птица в синеве (Т. Буланова)).

Необходимость в любимом человеке является жизненной - эта семантика выражается прежде всего предикатом нужен (Как солнце в ноябре, / Ты очень нужен мне (Жасмин), Лето прошло, / И наступили холода, / Но все равно / Мне нужна ты одна (М. Насыров), Но впереди вся осень, / Ты мне нужен очень, / И я тебе нужна (А. Пугачева)); любимый именуется дыханием, жизнью, судьбой, душой (Где ты иною жизнью стал, / Моим дыханьем и моей судьбой <...> Мое дыханье и моя душа («Гости из будущего»)). Стремление к единению выражают сочетания жить / дышать кем-л. (Ты, теперь я знаю - ты на свете есть, / И каждую минуту / Я тобой дышу, тобой живу / И во сне, и наяву (А. Пугачева), Ты живешь одной своей любовью, / Дышишь только мною, бредишь мною («Гости из будущего»)), жить друг для друга (Мы теперь вдвоем / Друг для друга живем («Стрелки»), В этом мире мы живем / Я для тебя, ты для меня (А. Пугачева)). Любовь выражается в желании умереть за другого человека (Я за тебя умру. / Посмотри в глаза мне - / Я не лгу. Ты скажи - / Я за тебя умру (Ф. Киркоров)), поскольку без любимого невозможно прожить ни дня (Но без тебя не проживу и дня я. / Там, где ты, там и я <...> Ты без меня не проживешь и дня. / Там, где я, там и ты (О. Орлова), Я тебя люблю, я люблю тебя! /Без тебя не могу я прожить и дня <...> Я не знаю, как жил на свете я без тебя («140 ударов; в минуту»)), жизнь без любимого - вообще не жизнь (Я без тебя / Не живу, не пою, / Лишь о тебе мечтаю («Руки вверх»)) и под. Особенно часто для обозначения любовной одержимости используется клише я не могу без тебя (Ведь жить не могу без тебя («Белый орел»), Живу, своей любви не тая, / Я не могу без тебя (Т. Буланова)), которое усиливается многочисленными сравнениями: Я без тебя, как без крыльев птица <...> Я без тебя, как без ветра парус («И.К.С.- Миссия»), Без тебя я, без тебя - /Как пустыня без дождя, / Ошалевшая без дождя земля (Ф. Киркоров).

Желание слиться с любимым человеком выражается, кроме того, в отождествлении (Я - это ты, ты - это я, / И никого не надо нам (М. Насыров)), а также в конструкциях типа я твой, я с тобой, он (ты) мой: Я с тобой, только твой (А. Губин), Я с тобой, я твоя, / И для меня не секрет: / Без меня тебя тоже нет («Гости из будущего»), Мой ненаглядный, боль моя,/ Мой ненаглядный, я твоя (Т. Буланова).

Любящий мечтает всегда быть рядом, вместе с любимым - соответственно, актуализируется модель быть с тобой / быть рядом, вместе и под,.: Я почти поверил в чудо, / Что с тобой всегда я буду (И. Николаев), Все, что я прошу у Бога, / Мне так мало в жизни надо - / С нею быть сегодня рядом (А. Губин), Тревожными ночами / Мне сон один лишь снится, / Что ты со мною рядом, / Что ты - судьба моя (В. Черняков и О. Орлова).

Стремление к полному единению с любимым человеком подчеркивается и использованием в обращении к нему притяжательного местоимения мой, а также рядом стереотипных контекстов с повторяющейся фразой Я тебя никому не отдам: Солнышко ты мое ясное, / Я не отдам тебя никому («Руки вверх»), Я не отдам тебя никому, / Прощу любую твою вину (А. Руссо и К. Орбакайте), «Я тебя никому не отдам!» - / Эта фраза звучала, как клятва (А. Пугачева).

С рассматриваемым аспектом любви соотносится популярный образ, представляющий влюбленную пару как единое целое или две его половинки: Сотни лет вместе на свете белом - / Мы стали с тобой единым целым («Гости из будущего»), Ты и я - половинки, / Ты и я - две кровинки (Н. Ветлицкая). На нераздельность указывает сравнение героев с крыльями (Но мы, как два крыла, всегда должны быть рядом («Демо»)), упоминание об иррациональной связанности, существующей даже в разлуке: Что-то внутри, как у стай, соединяет нас («Маша и медведи»), Я знаю, что со мною рядом ты: У Любви космическая связь / У нас с тобой не прервалась (Н. Королева).

Любовь как стремление к интимной близости с любимым человеком

Понимание любви как плотского чувства согласуется с греческим термином эрос - «внутреннее стремление, желание, жажда - чисто физическое чувство сродни «животу» в животной его конкретности. Это - огонь чувственной любви, это - «эрос»» (В.В. Колесов, 2001, с. 247).

Аспект физической близости понимается не только как возможность реализации человеческого естества. Огромную роль играют и суггестивные потенции массовой культуры: современному человеку, изо всех сил пытающемуся преодолеть тревогу бытия, экзистенциальный страх и одиночество, внушается средствами культурной пропаганды всех уровней, что сексуальные отношения и беспорядочная интимная жизнь - это вообще единственный путь установить человеческий контакт (см.: О. Николаева, 1999, с. 141). Учитывая, что шлягер «словно взял на себя миссию забвения экзистенциальной тоски» за счет танцевально-развлекательного начала (Т.В. Чередниченко, 1999, с. 394), особое внимание к этому параметру представлений неудивительно.

В шлягере представление о любви как о физической близости героев не всегда прямо эксплицировано - часто оно дано намеком, убрано в подтекст. Этот смысл актуализируется образом-лексемой ночь (Ночь такая лунная была, / Ночь... сегодня ты со мной была (А. Малинин), Эти лунные ночи серых дней короче, / Кто придумал их только для любви? / Если только захочешь, этой лунной ночью / Будем мы с тобой - только я и ты, я и ты (М: Насыров и А. Апина)), упоминанием о постели или совместном пробуждении утром (Снова где-то кричит коростель, / Ночь расстелит над степью постель (Т. Буланова), Девять с половиной недель, / Тени упадут на постель (И. Аллегрова), Утренний отель, / Кофе и туман, / Смятая постель, / И опять одна (А. Варум и Л. Агутин), И в купальскую ночь / Я скину свои одежды, / В воду брошу венок, / Из трав постелю постель (Т. Буланова), И только было утро рядом с тобой... / Ночь нежна (Валерия)). Активно используются глаголы спать (заснуть / засыпать, уснуть), коснуться (прикоснуться), соматизмы грудь, плечо, рука, ладонь (Ты расскажи мне про счастье былое, / И уложи спать рядом с собою (В. Пресняков), Я, как и ты, поверю в любовь, / Засыпая на плече твоем («Стрелки»), И будет ночь так бездонна, / Будет охлаждать сердца жар, / И ты уснешь спокойно, / Голову к моей груди прижав (Т. Буланова), Спи, девочка родная, / К сердцу прижимая / Теплые ладони мои (В. Пресняков)), а также соответствующие указания на образ героини. Показательны описания интимного контакта героев: Ты здесь... / Прикосновение рук, / Прикосновение губ, / Прикосновенье души к душе. / Ты рядом со мной уже. / Как электрический ток, / Из позвонка в позвонок / Проходит нежно волна тепла. / О, как долго тебя я ждала (Д. Гурцкая); Подари мне эту ночь, / Как тогда, однажды летом. / Повтори ее точь-в-точь / От заката до рассвета. / Буду жадно целовать / И глаза твои, и губы, / И с ума сведет опять, / Нас опять любовь погубит (И. Аллегрова), Мы тишине ночной, мерцание свечи, / Две тени в складках штор сплелись в ночи (О. Газманов), Две тени на стене / Постепенно превращаются в одну (М. Хлебникова).

Характерно употребление лексемы любовь в значении «половой акт» (а также «продажная любовь») (Полночи нам / Не стоит тратить на любовь - / Не знаю, когда / Увидимся вновь (Л. Агутин), Три «мерси» за любовь и за кофе в постель - / Ты по-русски больше не знаешь слов, / Моя Эммануэль (Данко), Дай мне ночь любви, / Дай мне угадать твои желанья («Тет-а-тет»), И что же делать мне? Ты ходишь по пятам / И продаешь любовь уже моим друзьям («Руки вверх»), Ты скажи, кто сейчас обнимает тебя, / Расскажи, кто любовью играет шутя («Турбомода»), Прости меня, что теплой ночью / Отдала любовь тебе (Т. Буланова)), любить в значении «совершать половой акт» (Люби меня по-французски, / Раз это так неизбежно, / Как будто ты - самый первый, / Как будто ты - самый нежный <...> Поцелуй на выдох, поцелуй на вдох, / Твое тело говорит только об одном («Гости из будущего»)), взаимозаменяемость глаголов хотеть и любить (Я хочу тебя. /Мне все равно, где ты. / Я хочу тебя, / Мне все равно, с кем ты. / Я люблю тебя, / Я слышу голос твой (Принцесса)).

Стоит отметить, что иногда в шлягере осознается греховность такой «любви», на что указывает эпитет грешная (А я вовсе не колдунья, / Я любила и люблю, / Это мне судьба послала / Грешную любовь мою («Золотое кольцо»), А я сгораю каждый день дотла / В костре безумий и желаний грешных (И. Аллегрова), Аромат любви манит / Грешным яблоком (Лада Дэнс)) и генитивное сочетание ночь греха (И в последний раз продли / Эту ночь греха и страсти: / Дай воскреснуть от любви, / Дай мне умереть от счастья (И. Аллегрова)); однако эта греховность имплицитно оценивается как положительная и желанная для героев.

И все же вербальная представленность этого аспекта стереотипа-образа явно не соответствует реальному положению дел. Современный шлягер насквозь эротичен (а местами - и порнографичен), и в подавляющем большинстве случаев создается это отнюдь не вербальными средствами. Невыявленность представления о любви как о половом чувстве на вербальном уровне при явном преобладании его для массовой культуры стало неожиданностью в исследовании стереотипов шлягера. Все дело в том, что этот аспект выражен в шлягере невербальными средствами - в первую очередь, в имидже певца, в семиотике его поведения, в видеоклипе, т.е. в визуальном субтексте. Голос певца, пластика голоса и тела, наряды, танец, подтанцовка и бэк-вокал, не говоря уже о сюжетах видеоклипов, - все это подчеркнуто эротично, все это возбуждающие стимулы, используемые для соответствующего воздействия на аудиторию. Объектом изображения в клипе становится даже не просто интимный контакт - все чаще сюжеты строятся на показе всякого рода сексуальных отклонений. Характерный пример - остромодный для лета 2003 года шлягер группы «ВИА ГРА» «Не оставляй меня, любимый», текст которого абсолютно традиционно выражает любовное переживание, любовное томление героини и гипотетически мог бы стать даже основой для романса, в то время как клип изображает садомазохистские истязания героинь, да еще на сцене театра. Другой пример: клип на песню А. Свиридовой «Я слишком много знаю», где в сюжете фрагментарно изображается половой акт (текст действительно намекает на такое развертывание событий), однако действительно трагическая ситуации из жизни современной героини, которая через случайные связи стремится обрести любовь, реализовать свое естественное стремление любить, показано в клипе как реальное убийство, смерть героини.

Тексты этих и подобных шлягеров формально нельзя считать девиантными, поскольку в вербальном тексте не содержится никаких намеков на психические отклонения, но весь синтетический комплекс шлягера отражает отклонения в сознании современного «человека-массы», утратившего духовную, нравственную опору, благоговение перед любовью и самой жизнью. Вербальные тексты не фиксируют происходящее, поскольку культурная история и вековые культурные смыслы сдерживают еще напор откровенной пошлости, цинизма и вседозволенности. Шлягер традиционен, разворачивает драматургию любовных отношений героев в русле традиционных опоэтизированных представлений, и в целом стереотипная реализация концепта ЛЮБОВЬ отражает именно эти устойчивые обиходные представления. Кроме того, именно в массовых текстах существует ряд табу, нарушить которые очень сложно.

Таким образом, мы можем говорить, что тексты массовой культуры сравнительно медленно усваивают на лексико-семантическом уровне происходящую трансформацию ценностей. В то же время текст шлягера предстает как средство словесных манипуляций, в ходе которых посредством использования традиционных слов в нетрадиционных контекстах содержание слова любовь соотносится, с такими явлениями, как влечение, мимолетная страсть, секс, случайные связи, половые отклонения. Подмена понятий, осуществляющая запретную манипуляцию сознанием, является средством формирования новой мифологии любви, в которой; слово утрачивает свой высокий смысл и превращается в симулякр, знак-обманку. Текст шлягера, насквозь условный, формирует такое же условное пространство, мир кажимостей, условных переживаний. Существуя в контексте традиции, оперируя стереотипными структурами, он лишь намекает на определенные смыслы, пытается с помощью старых средств, стереотипов, подменить представления.

В результате получается, что достаточно традиционные вербальные тексты, воспринимаемые отдельно от всего полисемантического комплекса шлягера как сформированные под воздействием поэтической традиции, в составе синтетической структуры начинают обозначать нечто противоположное. Певец поет о высокой и чистой любви, о душевных переживаниях, сомнениях, терзаниях, но все это насквозь пропитано эротикой. Происходит подмена смыслов, в реализации которой огромную роль начинает играть невербальное. Стоит отметить, что апелляция к зрительным анализаторам, а не к слову (следовательно, не к разуму человека) показывает упадок мыслительной способности массовой аудитории, на что и ориентируются создатели подобных шлягеров. Так обеспечивается суггестия шлягера как явления массовой культуры и, соответственно, трансляция ее стереотипов, установок и ценностей.

Выводы

1. Реализуемый в шлягере концепт ЛЮБОВЬ представляет собой существенную редукцию национального концепта, поскольку из всего богатства смыслов стереотип использует только самое обобщенное, наиболее характерные обиходные представления, а также фрагменты традиционных художественных представлений, преломленных в соответствии с массовой системой ценностей. В текстах массовой культуры отразился устойчивый образ любви между мужчиной и женщиной, обобщающий самые характерные представления, бытующие в социуме.

2.Устойчивые представления формируют стереотип-образ любви, которая понимается в шлягере как чувство-отношение, направленное на единственного человека противоположного пола, сложное, противоречивое, иррациональное, исключительно сильное и глубокое, прекрасное, всепоглощающее, испытываемое раз в жизни и способное продлиться всю жизнь, отражающее стремление к полному единению с любимым и к интимной близости. Любовь - высшая ценность человеческого бытия. Основные составляющие концепта ЛЮБОВЬ важны и для шлягера; в то же время все чаще и чаще в тексте массовой культуры выявляется подмена смыслов (любовь - влечение, мимолетная страсть, секс, случайные связи, половые отклонения).

3. Стереотипные представления о любви получают в шлягере стереотипные (не исключающие вариативности) вербальные реализации, которые проявляются в типичной атрибутивной (большая, чистая, вечная, великая, нежная и др.) и предикативной (любовь живет, горит, пылает, приходит, уходит и др.) сочетаемости ключевого слова ЛЮБОВЬ, наиболее типичных образных моделях и тропеических преобразованиях, сложившихся в языке поэзии, клише любовного дискурса, стереотипных суждениях и сентенциях в форме афоризма.

Устойчивые представления, формирующие стереотипную реализацию концепта ЛЮБОВЬ, показывают очевидную преемственность и зависимость шлягера от культурной и поэтической традиции. Как и в русской литературной традиции (а также в фольклоре), в шлягере любовь часто предстает как чувство драматическое, сложное, заставляющее героев страдать (ср. важность для шлягера стереотипа-ситуации РАЗЛУКА). С другой стороны, в современном шлягере отчетливо прослеживается тенденция к трансформации поля концепта, отражается подмена смыслов! слова. Однако снижение этического и эстетического уровня темы любви не влечет коренного изменения лексикона. Для исследуемых текстов оказывается практически неактуальным традиционно-русское понимание «семейной любви» как «совокупности идеального и реального в границах семейного Дома» (В.В. Колесов, 2001, с. 274). В шлягере любовь либо предстает как условно-романтический образ, создаваемый с опорой на традиционно-поэтический лексикон и поэтическую образность, либо фиксирует характерное для современной массовой культуры описание плотских взаимоотношений мужчины и женщины.



← предыдущая страница    следующая страница →
123456789101112131415161718




Интересное:


Импорт концепта «management» в русскую лингвокультуру
Природа и экологическое воспитание в «Розе мира» Д.Андреева
Диалог культур в творческом сознании И.С. Тургенева
Топоним как компонент образной парадигмы
Топоним в составе структуры образа
Вернуться к списку публикаций