2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяКультурология — Эволюция массового сознания в русской культуре 17-19 веков



Эволюция массового сознания в русской культуре 17-19 веков


На протяжении всей нашей истории основную массу населения России составляло крестьянство. Со второй половины ХIХ века российская интеллигенция начинает четко осознавать, что крестьянский мир – это мир особый, сложный и во многом непонятный. Появляется масса исследований, часто прямо противоположных по своим выводам, где авторы многие явления пытаются объяснить особенным складом народного духа, русским национальным характером, по поводу чего П.Н. Милюков в "Истории русской культуры" сделал весьма справедливое замечание: "С нашей точки зрения, это значит объяснять одно неизвестное посредством другого, еще более неизвестного, или, как говорится, запрягать лошадей позади телеги" [1].

Вопрос остается открытым и актуальным и в наше время, когда страна в очередной раз стоит на пороге выбора, может быть, самого ответственного за всю отечественную историю, когда, наконец, предстоит определиться, что нам ближе: сильная власть или демократические традиции. В поисках истины мы все чаще обращаемся к собственному историческому прошлому, поскольку, как отмечал П.Я. Чаадаев, "человеку свойственно теряться, когда он не находит способа привести себя в связь с тем, что ему предшествует, и с тем, что за ним следует" [2].

Хозяйственная, правовая и духовная деятельность крестьянства реализовывалась и развивалась в рамках сельской общины, которая представляла собой замкнутый микросоциум, воспроизводящий и передающий свой опыт посредством культурных традиций. Кредо крестьян Пензенской губернии Инсарского уезда: "Если будешь делать все по старине, судьба будет тебе помогать, а по-своему – тогда на судьбу не жалься" [3] – точно выражает ценности всего крестьянского мира.

"Своим" считался только тот, кто следовал местным традициям, которые складывались из обрядов, ритуалов (носили сакральный характер) и обычаев (вошедших в привычку бытовых и прочих ситуаций, как связанных, так и не связанных с верой).

Причем образ жизни крестьянского мира кардинально отличался от официально установленных порядков. Показательно, что по положению реформы 19 февраля 1861 года произошло фактическое узаконивание функционирования обычного права в государственно-правовой практике России, поскольку многие стороны гражданских отношений в крестьянской среде или вовсе не предусматривались действовавшим сводом законов, или не могли быть разрешены в силу своего своеобразия.

Любая установившаяся традиция прежде всего носит воспитательный характер, формирует самосознание человека, определяющее его поведение в различных жизненных ситуациях. Социально-политические условия России фактически до начала ХХ века "законсервировали" крестьянскую общину. Население, лишенное просвещения, экономических возможностей улучшить свой быт, не в состоянии было радикально изменить и образ жизни. Однако в недрах мира постепенно накапливались новые черты, которые не могли не привести к эволюции умостроя российского крестьянства.

В отличие от Западной Европы, где все больше ценится индивидуальность, личность, в России ХVIII – первой половины ХIХ века преобладают и усиливаются коллективистские настроения. Художественное творчество, фиксирующее не только сознательное, но и бессознательное, является самым ярким подтверждением справедливости сказанного. В искусстве всюду обнаруживается подчинение личного начала общему. Крестьянская живопись носит яркий, праздничный характер, где типическое господствует над индивидуальным. Отсюда же и ее безымянность, поскольку сознание художника было направлено на добровольное подчинение общепринятым канонам.

Привязанность к "миру" нашла отражение и в крылатых народных выражениях: "На миру и смерть красна", "Нашего полку прибыло", "Худая трава из поля вон".

Однако коллективизм, тесная связь с общиной не были простой данью уважения древней традиции. Формула "всем миром" для российского народа ХVIII – первой половины ХIХ века означала главное условие выживания, то есть община стала для земледельца единственным, хотя и ненадежным укрытием от внешних невзгод. Это была реакция на усиление крепостного гнета, на постоянно растущее отягощение населения государственными податями, на введенную Петром I бесчеловечную систему рекрутских наборов, насильственно отрывавших крестьянина от родных мест и близких людей.

Внутри мира жизнь определялась собственными вековыми законами, так называемым "обычным правом". Эти морально-нравственные нормы устанавливали и ограничивали интересы селян с целью обеспечения социального порядка и устойчивости общины. Ими руководствовались в повседневной жизни, при разрешении земельных и семейно-имущественных отношений, дел, связанных с опекой и попечительством. На фоне внешней государственной "неправды" мир представлялся единственным разумным и справедливым организмом. Понятно, почему крестьяне так крепко держались за общину, полагая, что вместе легче перенести тяготы, идущие от помещиков и правительства.

В то же время наряду с коллективизмом в общине не только сохраняются, но и развиваются личностные начала, в этом и заключалась уникальность России. Только среди "своих" крестьянин даже в годы самой жестокой крепостной неволи мог сохранить человеческое достоинство. Здесь учитывались интересы всех членов мира, включая детей, женщин и стариков, охранялись частнособственнические представления о личном владении; понятия "своего", "домашнего" наполнялись реальным содержанием.

Крестьянин чувствовал свою причастность и ответственность за решение общих дел в рамках общинного самоуправления, только здесь соблюдались элементарные права личности – свобода слова и собраний. Как правило, в преамбуле мирского приговора поименно перечислялись все участники схода и непременно присутствовала фраза "и всех крестьян", что означало право каждого крестьянина быть на сходе без решающего голоса. Традиция мирского самоуправления развивает ответственность перед односельчанами и государственными органами, общественную активность, поскольку для "выборных" не предусматривались какие-либо льготы.

По мере усиления крепостного права помещики все больше стали вмешиваться во внутренние дела мира. В хорошо известных так называемых инструкциях, или наказах феодала содержатся подробнейшие регламентации всей хозяйственной и правовой деятельности общины, которая в рассматриваемое время превращается в полицейскую, фискальную единицу государства. Оказавшись в таких условиях, что община вынуждена была ограничивать права личности и далеко не всегда перед лицом помещика могла обеспечить ее неприкосновенность. Мир начинает вмешиваться в самые интимные стороны жизни, например, определять семейно-брачные отношения. Однако именно мир предоставляет крестьянину и возможность сопротивляться. Весьма показательным является письмо крепостных помещику В.И. Суворову из Ветлужской вотчины, приведенное В. Александровым: "…впредь, батюшка, прикажи, чтобы с воли женихи сами сватались, а не по неволе, кабы чего из глупова своего худова умишка не накурили мы, в том бы нам виновным не остаться, а за прежними господами мы жили по любви, а не поневоле, все были женаты" [4].

Из всего вышесказанного следуют, по крайней мере, два главных вывода: 1) в рамках общины крестьянин чувствовал свою самодостаточность и вынужден был ограничивать собственную свободу правилами мира, поскольку за его пределами он превращался в раба; 2) в массовом сознании утверждался некий дуализм: все, что в рамках "собственного мира", – Правда, за его пределами – неправда. У крестьян не могло не появиться стремление распространить свою Правду в пределах всего государства.

Поводом к началу пассивного и активного сопротивления государственным властям, "чуждому миру", стали никоновские реформы. По справедливому замечанию С.М. Соловьева, они были восприняты как разрушение основы существования, "греховное оскорбление" памяти дедов и отцов, покушение на самое святое – неизменяемость явлений.

Главная причина такой резкой реакции заключалась в том, что "испокон веку" церковь для народа была "своя". Она и называлась "мирская церковь". Ее сооружали на общие средства, покупали книги и утварь, избирали батюшек. Попами могли стать грамотные крестьяне и посадские. Лицами, облеченными доверием мирян, были и дьячки, пономари, церковные сторожа, то есть низший состав причта. Мир отводил землю для ведения церковного хозяйства. Церковь становится центром общественной жизни общины. Здесь хранится мирская казна. В трапезной проводятся общие сходки, собираются органы общинного самоуправления. По инициативе прихожан духовенство берет на себя функции социального призрения, появляются монастыри, подчиненные волостным общинам.

В двоеперстии, земных поклонах, порядке произносимых во время молитвы слов, наконец, в бороде был заложен иррациональный магический смысл, который обеспечивал, по словам А.И. Клибанова, "…ту высшую Правду, о которой учила вера", "тот народный идеал Правды, который завещан был веками Древней Руси" [5]. Церковь, добровольно подчинившись государству, став послушным инструментом его внутренней и внешней политики, для народа из "своей" превратилась в "чужую". Даже духовенство уже не считалось "своим", поскольку с ХVII века постепенно прекращается практика выборности церковнослужителей. Из всего этого следовало, что церковная организация предала Правду простого народа, перестала быть его заступницей и потеряла право быть духовной наставницей. Тем более что проповедь церкви все больше вступала в противоречие с реальной действительностью, с усиливающимся закрепощением, потерей личной свободы, ростом тягла и нищеты российских земледельцев. Выступая против "новин", крестьянство таким образом боролось не столько за двоеперстие, сколько за свою Правду.

Протест населения был обусловлен эсхатологической идеей "второго пришествия", верой в возможность воцарения антихриста и временного господства темных сил.

Очень скоро народ распределяет и роли, не забыв всех своих обидчиков: антихрист является "нечистой троицей, состоящей из змия, зверя и лживого пророка: змий – дьявол, зверь – царь, лживый пророк – патриарх" [6].

Конец ХVII – первая половина ХVIII века ознаменовались широкомасштабным пассивным сопротивлением крестьян. Проповедники призывали "спалить всю Русь всероссийским пожаром", пройти добровольное крещение огнем. П.Н. Милюков считает, что количество жертв в отдельных "гарях" доходило до 2,5 тысячи, а с начала раскола и до начала 1690-х годов покончили самоубийством не меньше 20 тысяч человек. Н.М. Никольский приводит гораздо меньшую цифру – 9000 человек [7], но и она значительна по тому времени.

К пассивным формам сопротивления можно отнести и массовое бегство в эмиграцию и Сибирь, и то, что в ожидании прихода антихриста крестьяне переставали пахать и сеять, уходили в леса, делали гробы и "запощевались", то есть умирали голодной смертью. В начале ХVIII века ситуация настолько обострилась, что возникла угроза разорения помещикам и государственной казне.

Человеческая история, к сожалению, часто напоминает кровавую драму, и в сознании потомков людские потери уходят на второй план перед важностью идей, рожденных теми или иными событиями. Идеи, освященные расколом, имели весьма далеко идущие последствия.

От ХVII века можно вести отсчет, когда между основной массой населения и государственной властью образовывается непреодолимая пропасть, когда завет апостола Павла: "Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены" – получает новую трактовку: Царь-антихрист – такому самодержцу не только можно, но и должно "противиться". Крестьянство вступает с правительством в "вооруженный бой", который после Соловецкого бунта принимает характер затяжного кризиса.

Сначала народ окрестил антихристом Алексея Михайловича, первым посягнувшего на традиции. Больше всех на эту роль подходил Петр I, демонстративно не поклонявшийся святыням, собственноручно бривший бороды и казнивший восставших стрельцов. Идея "подменного государя" решила судьбу Петра III, когда сторонники переворота специально распускали слухи о намерении императора уехать к Фридриху.

Французский посол в Петербурге К.-К. Рюльер в своих воспоминаниях пишет: "…безрассудная нелепость императора к отъезду истребила из его памяти, что, по древнему обыкновению, должно ехать в Москву и принять корону прежних царей в Соборной церкви, почему явно почти кричали, что позволительно свергнуть с престола государя, который небрежет помазать себя на царство" [8]. Как только после освобождения у крестьян в результате межевания отрезали землю, в "антихристы" попал и Александр II и из многих мест необъятной России шли лаконичные отчеты: "Правительства не признают".

Однако это совсем не означало, что народ вышел за границы существующих отношений, традиционного сознания и принципиально восстал против идеи самодержавия как таковой. По-прежнему наилучшей социальной структурой представлялась патриархальная организация, возглавляемая "отцом", вызволившим своих "детей" из "сиротства". Но мысль о том, что "чадолюбивого отца" могут подменить или он может быть послан антихристом, пустила глубокие корни. Население перестает доверять собственной власти и уважать ее, бойкотирует любые государственные начинания независимо от того, плохо это или хорошо. Простой народ не мог не воспользоваться случаем эту власть убрать.

Не лучше была ситуация и с официальной церковью, которая в массовом сознании справедливо воспринималась с правительством как единое целое. Тем более что русские государи, особенно ХVIII века, сами откровенно демонстрировали неуважение к своему собственному детищу, расценивая пользу духовенства для государства как наименьшую. Многие источники приводят описание бракосочетания И.Ф. Головина, сына Федора Головина, первого государственного министра, с Анною Шереметевой, дочерью фельдмаршала Б.Ф. Шереметьева. Во время церемонии главным действующим лицом был не священник, а царь Петр, который расхаживал по храму с маршальским жезлом в руке и отдавал приказания по ходу обряда, а другие знатные особы стояли у окон, громко разговаривая и смеясь. Не случайно голландец К. де Бруин, очевидец событий, с удивлением заметил, что русский государь может не только неограниченно "располагать имуществом и жизнью своих подданных", но и "власть его простирается даже на дела духовные, устроение и изменение богослужения по своей воле: это уже такая область, касаться которой другие венчанные особы воздерживаются из опасения возбудить против себя духовенство" [9]. Отечественное духовенство никакой опасности для русских государей не представляло.

Поп превратился в "пахаря в рясе". Репрессивные законы для церковнослужителей были даже жестче, чем для других (только император Павел отменил унизительные телесные наказания священников, Александр I – их жен, Николай I – детей духовенства). Приехавший в Ростов в марте 1702 года Димитрий Ростовский ужаснулся: "Иереи слова Божия не проповедуют, а людие не слушают, ниже слушати хотят. От обою страну худо: иереи глупы, а люди неразумны". Причину отторжения паствы от церкви святой прекрасно понимал и со скорбью говорил: "Что тебя привело в чин священнический? Да спасешь себя и других? Нет, чтобы накормить жену и детей... Поискал Иисуса не для Иисуса, а для хлеба куса" [10].

Неуважение к официальной церкви, а главное недоверие к ней, все больше усиливается, "усердие ослабевает". По мере роста крепостного права все шире и глубже распространяются раскольнические идеи. По мнению Н.М. Никольского, к началу царствования Николая I в России могло быть около 3 миллионов открыто признававших раскол, а количество сочувствующих фактически невозможно подсчитать. По крайней мере, после 1861 года, когда крестьяне получили личную свободу, стало известно о массовом переходе в раскол, часто целыми селами. В Нижегородском уезде начиная с 60-х годов раскол растет настолько быстро, что все население к концу 70-х годов делится почти поровну между православием и расколом [11]. Это значит, что значительная часть крестьянства признала себя в состоянии вражды к дворянскому государству и к официальной церкви.



[1] Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. В 3 т. М., 1993. Т. 2. Ч. 1. С. 14.

[2] Чаадаев П.Я. Цена веков. М., 1991. С. 39.

[3] Бернштам Т.А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины ХIХ – начала ХХ века. Л., 1988. С. 13.

[4] Александров В.А. Сельская община в России (ХVII – начало ХIХ в.). М., 1976. С. 308.

[5] Клибанов А.И. Народная социальная утопия в России. М., 1977. С. 128.

[6] Три века: Россия от смуты до нашего времени. В 6 т. М., 1991. Т. 2. С. 32.

[7] См.: Милюков П.Н. Указ. соч. С. 77; Никольский Н.М. История русской церкви. М., 1985. С.175.

[8] Рюльер К. История и анекдоты революции в России в 1762 г. // Россия ХVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 286.

[9] Бруин де К. Путешествия в Московию // Россия ХVIII в. глазами иностранцев. Указ. соч. С. 86.

[10] Жизнеописания достопамятных людей земли русской. Х–ХХ вв. М., 1992. С. 226.



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Культурно-антропологические особенности потребления вещей
Специфика и культурное значение современного свадебного обряда (конец XX - начало XXI вв.)
Культурные основы и содержание русской народной свадьбы в XIX в.
Арабо-мусульманская культура как целостный феномен
Суфизм как составная часть арабо-мусульманской культуры
Вернуться к списку публикаций