2012-08-19 17:19:24
ГлавнаяКультурология — Вещь в системе темпорального слоя универсума



Вещь в системе темпорального слоя универсума


Познание, по И. Канту, начинается с того, что «вещи в себе» воздействуют на органы внешних чувств и вызывают в нас ощущения. Он утверждает, что ни ощущения нашей чувственности, ни понятия и суждения нашего рассудка не могут дать никакого достоверного знания о «вещах в себе». Вещи эти непознаваемы. Правда, эмпирические знания (опыт) могут неограниченно расширяться и углубляться, но это не приближает нас к познанию «вещей в себе».

Ощущение, которые вызывает «ноумен», воздействуя на чувственность человека, упорядочиваются с помощью априорных форм созерцания - пространства и времени. Ощущение - это содержание, материя чувственности. Но, помимо этого, наша чувственность имеет свои доопытные, априорные формы, в которые с самого начала «укладываются» эти ощущения, с помощью которых ощущения как бы упорядочиваются. Эти формы - пространство и время. Пространство - априорная форма внешнего чувства (или внешнего созерцания), время - априорная форма внутреннего созерцания.

Располагаясь как бы рядом друг с другом в пространстве и времени, ощущения составляют предмет восприятия.

Восприятие носит индивидуальный и субъективный характер. Для того, что бы оно превратилось в опыт, то есть в нечто общезначимое и в этом смысле объективное, необходимо участие другой познавательной способности - мышления («мышление есть деятельность, относящая данное наглядное представление [созерцание] к предмету»), оперирующего понятиями. Эту способность И. Кант именует рассудком, которую определяет как спонтанную деятельность, отличая ее тем самым от восприимчивости, пассивности, характерной для чувственности.

Однако деятельность рассудка формальна, она должна быть наполнена некоторым содержанием, которое как раз и обеспечивается чувственностью. (Ощущение без понятий слепы, а понятия без ощущений пусты).

Рассудок выполняет функцию подведения многообразия чувственного материала (организованного на уровне восприятия с помощью априорных форм созерцания) под единство понятия.

Чтобы возникло подлинное знание, необходимо соединение (синтез) чувств, созерцания с категориями рассудка, высшим условием которого является единство нашего созерцания.

Переход индивидуального восприятия в общезначимый, всеобщий опыт, совершает рассудок с помощью категорий. Последние «суть лишь чистые формы применения рассудка в отношении предметов вообще и к мышлению, хотя посредством них одних нельзя ни мыслить, ни определить какой бы то ни было объект».

Именно то, что рассудок сам конструирует предмет сообразно априорным формам мышления - категориям - снимает, по мнению философа, вопрос о том, почему предметы согласуются с нашим знанием о них. Мы можем познать только то, что сами создали — эта формула лежит в основе теории познания И. Канта.

Предметом теоретической философии, по И. Канту, должно быть не изучение самих по себе вещей (природы, мира, человека), а исследование познавательной деятельности, установление законов человеческого разума и его границ.

В XIX веке на смену философскому дискурсу просветителей возникает гегелевская стратегия поиска, актуализируя самосознание человека, вступавшего в Новейшую историю. В «Феноменологии духа» автор отмечает, что каждое свойство есть «соотнесение себя с собою», вне зависимости от других свойств. Объединяющее их чистое всеобщее определяется Г.В.Ф. Гегелем как среда, вещность.

Г.В.Ф. егель описывает противоречивость процесса восприятия вещи на следующем примере: «Предмет, который я воспринимаю (den ich aufnehme), предстает как чистая единица; я также замечаю (werde ich... gewahr) в нем свойство, которое всеобще, а благодаря этому выходит за пределы единичности. Первое бытие предметной сущности как некоторой единицы не было, следовательно, его истинным бытием; так как предмет есть истинное, то неистинность относится ко мне, а постижение было неправильным. В силу всеобщности свойства я должен предметную сущность принимать как некоторую общность (Gemeinschaft) вообще. Я воспринимаю, дальше, свойство как определенное, противоположное другому и исключающее его. Следовательно, на деле я неправильно постигал предметную сущность, когда я определял ее как некоторую общность с другими или как непрерывность, и я должен, напротив, в силу определенности свойства разделить непрерывность и установить сущность как исключающее «одно». В обособленном «одном» я нахожу много таких свойств, которые не воздействуют друг на друга, а равнодушны друг к другу; следовательно, я неправильно воспринимал предмет, когда я постигал его как нечто исключающее; как прежде он был только непрерывностью вообще, так теперь он - всеобщая совокупная (gemeinachaftliches) среда, в которой из множества свойств как чувственных всеобщностей каждое есть для себя и, будучи определенным, исключает другие...».

Как отмечает философ, в восприятии вещь предстает как одно, и «если в движении воспринимания встречается что-нибудь противоречащее этому, то это следует принять моей рефлексией». Следовательно, разнообразные свойства, возникающие в процессе восприятия вещи и кажущиеся ее свойствами, исходят от нас. Все разнообразие этих сторон вещи (цвет, вкус, форма) мы берем не из вещи, а из себя. «Мы тем самым представляем собой всеобщую среду, в которой такие моменты обособляются и суть для себя. Благодаря тому, следовательно, что определенность - быть всеобщей средой - мы рассматриваем как нашу рефлексию, мы сохраняем равенство вещи с самой собой и ее истину, состоящие в том, что вещь есть «одно».

Существенные свойства вещи определяют ее «сущность» - то, благодаря чему она отличается от других вещей, что не исключает наличия у нее и несущественных черт, не влияющих на отношения к другим вещам.

«Познавание» рассматривается Г.В.Ф. Гегелем как орудие, с помощью которого овладевают абсолютным, или как средство, с помощью которого его видят насквозь. Но, если оно «есть орудие для овладения абсолютной сущностью, то сразу бросается в глаза, что применение орудия к какой-нибудь вещи не оставляет ее в том виде, в каком она есть для себя, а, напротив, формирует и изменяет ее. Или, если познавание не есть орудие нашей деятельности, а как бы пассивная среда, сквозь которую проникает к нам свет истины, то и в этом случае мы получим истину не в том виде, в каком она есть в себе, а в том, в каком она есть благодаря этой среде и в этой среде».

Г.В.Ф. Гегель противопоставляет «обыденное» и «научное» сознание. «Обыденному сознанию» кажется, что «момент знания», выступающий на стороне представления, то есть форма знания, является чем-то совершенно пустым и бессознательным. Все богатство истинного содержания усматривается в этом случае на другой стороне представления - в «предмете знания», взятом в том виде, в каком он существует «в себе», вне отношения к знанию.

Человек, стоящий на точке зрения «обыденного сознания», начинает с попытки изменить свое знание с тем, чтобы приспособить его к предмету. Однако стоит только сделать это, стоит только изменить «знание о предмете», как неожиданно оказывается, что изменился и сам «предмет знания» - появился совершенно новый предмет. Причина этого феномена кроется в том, что сознание обогатилось в ходе своего взаимодействия с предметом, его знание стало гораздо более глубоким. Расширился горизонт познающего субъекта, изменился его взгляд на внешний мир и - соответственно - в поле его зрения попали новые вещи, свойства, отношения и т.д., поэтому предмет этого усложненного знания стал иным. Не понимая истинного смысла этой метаморфозы, человек, стоящий на точке зрения обыденного сознания, считает, что дело обстояло так: случайно в поле зрения «знания» оказался новый предмет. Этот подход, отмечает философ, порочен в своей основе - он не дает возможности объяснить, как и по какой причине возник и попал в поле зрения познающего субъекта новый предмет.

Научный же взгляд состоит в признании того факта, что предмет, изменившийся в связи с изменением знания о нем, сам по существу принадлежал этому знанию и что новый предмет возник благодаря обращению самого сознания. Таким образом, с этой точки зрения картина выглядит совершенно иначе. Оказывается, что бедно не «знание», не «субъективное» содержание, а именно его предмет. Следовательно, источник развития «формообразований знания» лежит именно в активности сознания, и потому суть дела сводится к тому, что бы постичь закон - логику - этой познавательной активности субъекта.

Только постигнув этот закон, которому подчиняется развитие человеческого сознания, и можно, по мнению Г.В.Ф. Гегеля, открыть «тайну» человеческой истории, ибо последняя - это история развития человеческого знания, история осуществления в «инертном» и «пластичном» материале природы «идеальных планов», родившихся в недрах человеческого «духа». Это история порождения «духом» чуждой ему «предметности» (то есть история отчуждения «духа» от самого себя) и история «снятия» предметного мира (то есть история «снятия» этого «отчуждения»). «Человек делает это [то есть изменяет внешние предметы, запечатлевая в них свою внутреннюю жизнь] для того, чтобы в качестве свободного субъекта лишить внешний мир его неподатливой чуждости и в предметной форме наслаждаться лишь внешней реальностью самого себя» - отмечал философ.

По мере стремительного развития машинного производства (с второй половины XIX века) происходит резкий перелом во взаимоотношениях человека и вещи, нарушается адресный характер производства, а вещь перестает быть посредником между своим создателем и своим обладателем.

Если в более ранних культурах, например в Древней Греции, утилитарная деятельность и художественная деятельность были тождественны и обозначались одним термином - греческим «texon» и латинским «ars», в Средневековье ремесло и искусство также взаимосвязаны, то с зарождения промышленного производства началось их стремительное разделение. Вещь рукотворная и массовая разительно отличались, что стало особенно очевидным на художественно-промышленной выставке 1851 года в Англии, которая показала всю неорганичность, неэстетичность изделий массового производства.

Проблема несоответствия промышленной вещи эстетическим вкусам, необходимость синтеза эстетики и производства стала объектом научных исследований, породила многочисленные споры, призывы примирить экономические требования и потребность в красоте возвратом к традициям средневекового ремесленничества (Д. Рескин и У. Моррис). Разделяя вещи на художественные и нехудожественные, У. Моррис писал: «Вещи нехудожественные чрезвычайно воинственны - существуя, они наносят ущерб искусству, и их теперь такое множество, что изделия художественные мы вынуждены разыскивать, в то время как те, безобразные, стали привычными спутниками нашей повседневности».

Стиль модерн, представлявший собой очередную попытку гармонизировать окружающую среду, разрушаемую вторжением искусственного, машинного с помощью искусственно воссозданных природных форм, предлагал в качестве альтернативы предметам новой, технической эпохи вещи, подчеркивающие красоту природы и хрупкость человека.

Двадцатый век стал веком враждебных человеку неуправляемых вещей. Возникшие в эту эпоху такие явления, как массовая культура и китч, ознаменовали собой нарушение гармонии между человеком и вещью. Уже не человек, а вещь становится его мерой. «Прежде человек был ритмической мерой вещей, теперь же сами вещи задают человеку свой дискретный ритм — внезапно и дискретно возникают, приходят в негодность или же, еще не успев состариться, уступают место другим». Единичность и неповторимость как атрибуты вещи в современном мире исчезают, на смену им приходят глобализация вещных систем и одиночество человека.

Примечательно, что вещь не только отражает в себе дух культурно-исторической эпохи, но и сам тип философствования. Б. Спиноза, И. Кант, Г.В.Ф. Гегель, каждый по-своему, рассуждали о «вещности вещи», о ее соотнесенности с природой и человеком. В XX веке на новый уровень философской рефлексии эту проблему поднял Мартин Хайдеггер. В его работе 30-х годов «Исток художественного творения» показано, что искусство становится существенным способом осмысления бытия, а вещь позволяет выразиться бытию в истории. «На картине Ван Гога мы не сможем даже сказать, где стоят эти башмаки. Вокруг них нет ничего, к чему они могли бы относиться, есть только неопределенное пространство. Нет даже земли, налипшей к ним в поле или по дороге с поля, а эта приставшая к башмакам земля могла бы, по крайней мере, указать на их применение. Просто стоят крестьянские башмаки, и, кроме них, нет ничего. И все же.

Из темного истоптанного нутра этих башмаков неподвижно глядит на нас упорный труд тяжело ступающих во время работы в поле ног. Тяжелая и грубая прочность башмаков собрала в себе все упорство неспешных шагов вдоль широко раскинувшихся и всегда одинаковых борозд, над которыми дует пронизывающий резкий ветер. На этой коже осталась сытая сырость почвы. Одиночество забилось под подошвы этих башмаков, одинокий путь с поля домой вечерней порой. ... Тревожная забота о будущем хлебе насущном сквозит в этих башмаках, забота, не знающая жалоб, и радость, не ищущая слов, когда пережиты тяжелые дни, трепетный страх в ожидании родов и дрожь предчувствия близящейся смерти».

Каждый «вещественный строй» рождает свой тип человека. Недостаток вещей, отсутствие личного пространства, своей «вещесферы» изменяет личность, вырванный из привычной обстановки, человек ощущает дискомфорт. Отказ человеку в праве иметь что-то «свое», «личное» может использоваться как наказание, что проявляется в системе пеницитарных учреждений, в тоталитарных государствах как вспомогательное средство для управления людьми - отсутствие вещей, их одинаковость унифицирует людей.

В предисловии к роману Дж. Оруэлла «1984» отмечается: «Тоталитарная идея призвана охватить - в самом буквальном смысле слова - все, что составляет космос человеческого бытия. И лишь при этом условии будет достигнута цель, которую она признает конечной. Возникнет мир стекла и бетона, невиданных машин, неслыханных орудий убийства. Родится нация воителей и фанатиков, сплоченных в нерасторжимое единство, чтобы двигаться вечно вперед и вперед, одушевляясь абсолютно одинаковыми мыслями, выкрикивая абсолютно одинаковые призывы, - трудясь, сражаясь, побеждая, пресекая, - триста миллионов людей, у которых абсолютно одинаковые лица. ... История, культура, само человеческое естество - только помехи и препятствия, мешающие тоталитарной идее осуществиться в ее настоящей полноте. ... Даже как отвлеченная концепция всякая индивидуальность должна исчезнуть навеки».

Вещи не только заполняют окружающее пространство, но и создают определенную духовную атмосферу. Например, если в современной европейской культуре опустошение пространства означает свободу, то в русском художественном сознании исчезновение привычных предметов и образы зияющего пространства вселяют тревогу и рождают фобии.

В.Б. Голфаст в исследовании «Люди и вещи» отмечает, что можно выделить три типа (режима) отношения людей к вещам, который представляют последовательные этапы развития, но в то же время и сосуществуют, переплетаются, интерферируют между собой, выступают как контрастные стили жизни разных социальных групп, поколений стран и территорий. «При первом режиме вещи были дефицитом, составляли коллективную ценность. Люди приспосабливались к каждой вещи, вещь становилась частью личности, привычным условием образа жизни, идентичности. ... При втором режиме отношение к вещам становится более ситуативным, они рассматриваются как помощники, партнеры по социальному взаимодействию. Вещь превращается в функциональный компонент обычной рутинной деятельности человека. Их заменяемость становится регулярной (вплоть до одноразового использования)... Происходят значительные изменения в культурном статусе вещей - вместо символизма статуса, биографии, идентичности возникает символизм ранга, богатства. Становится возможной установка «я могу себе это позволить». Вместо того, чтобы отражать фактичность, историю, реальность, вещи начинают отражать претензии и возможности своего хозяина».

В современном мире наряду с тенденцией к всеобщей интеграции, глобализации все более востребованным становится все то, что уникально (авторское, эксклюзивное, неповторимое). Вещь становится связующим звеном в антиномии «цивилизация - культура».

Обладая объективными характеристиками, вещь несет на себе отпечаток эпохи своего появления, смену своих состояний, эволюцию воспринимающего ее человека. Вместе со временем вещь обретает модусы: прошлое, настоящее, будущее, которые соответствуют разным состояниям человеческого сознания — память (воспоминания), созерцание (обладание) и ожидание (прогнозирование). Таким образом, темпоральные свойства вещи в культурно-исторически обусловленном сознании человека имеют двоякую природу: с одной стороны, это чувственное восприятие вещи (ее перцептуальное время), с другой - знания, представления, образы, которые складываются в образ вещи (ее концептуальное время). Вещь становится в такой интерпретации феноменом антропологизированного времени.


Рахманкулова Дания Равилевна



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


Типологические составляющие духовной жизни дворянской усадьбы
Ренессанс как феномен мировой культуры
Культура ХХ века - от модерна к постмодерну
Становление свадебного обряда на Руси
Нравственные ценности в структуре мировоззрения и культуры
Вернуться к списку публикаций