2012-08-19 16:45:38
ГлавнаяКультурология — Человек и вещь в аспекте межтекстовых связей



Человек и вещь в аспекте межтекстовых связей


Язык вещей, а такая метафора стала устойчивой и отражает определенное содержание надметафорического уровня, создает текст вещей, требующий своего читателя. Вещь (неживая) не может превратиться в человека (живое), но их связывает общая и индивидуальная генетика - создание и использование. И в этом процессе человек выступает и как читатель, и как писатель предметного текста.

Эти рассуждения необходимы для того, чтобы подчеркнуть: вещь воспринимается не сама по себе, не изолированно, а в контексте с другими вещами и людьми. При этом необходимо подчеркнуть, что мир вещей представляет собой открытую систему, он пополняется, улучшается, видоизменяется, воздействует. Благодаря вещам произошел переворот в мире от «человека сотворенного» и объекта творения в «человека творящего», субъекта создаваемого. Возникновение жизни вещей в определенных культурных условиях позволяет также говорить о «культурной биографии» или тексте отдельной вещи.

Концепция «культурной биографии» вещей была разработана А. Аппадураи и И. Копытофф. В их работах была сформулирована идея о том, что вещи, как и люди, проживают жизнь в социуме, являясь не только товаром или экономической реальностью, но также и реальностью, принадлежащей порядку культуры. В рамках концепции предлагается новый подход, согласно которому социальная жизнь вещей может быть исследована как биография человека, то есть как совокупность его жизненного опыта, изложенная в хронологическом порядке. Иными словами, по отношению к жизни вещей могут быть поставлены следующие вопросы: откуда появилась вещь и кто ее произвел, какой была ее жизнь и какую жизнь люди считают идеальной для этой вещи, какова обычная продолжительность жизни вещи, какие культурные маркеры существуют для вещи, как изменяется ценность вещей с годами и что происходит с вещью, когда она исчерпывает свою полезность.

Возможным оказывается выделить три основных периода в биографии вещей: появление, функционирование и исчезновение. Появление предполагает исследование попадания вещи на рынок и затем в руки потребителя. Под анализом функционирования вещи понимается исследование практик, которые отражают процесс взаимодействия человека и предметов материальной культуры, а также социокультурных контекстов, в которых предметы функционируют. Особое внимание уделяется перемещению вещей из одного культурного контекста в другой. Примером такого перемещения служит «импорт» - феномен товарного перемещения объекта повседневности из одной культуры в другую. В социологическом смысле импорт представляет собой перемещение вещей, а также связанных с ними кодов (названий), функций, идеологий, стилей, повседневных практик из одного культурного контекста в другой. Появление той или иной вещи изменяет культурный контекст, изменяется и социальный смысл самой вещи. Анализ продолжительности жизни вещи связан с установлением срока длительности использования вещи — является ли скорость обмена вещей высокой или низкой.

По мнению А. Аппадураи и И. Копытоффа, концепция «культурной биографии» представляет собой кратковременную историю жизни отдельного объекта материальной культуры. Существует также «социальная история» класса или объекта, которая показывает продолжительные исторические сдвиги и динамические трансформации. При этом культурная биография и социальная история вещи оказываются связанными. Социальная история складывается из кратковременных биографий, а биографии, в свою очередь, аккумулируются и ведут к изменению истории.

Таким образом, концепция культурной биографии представляет теоретическую рамку, позволяющую анализировать продолжительность жизни вещей в повседневности на микроуровне, на уровне повседневных практик, в которые включены вещи и в которых отражено обыденное, рутинное взаимодействие человека и вещи в обществе.

Однако можно утверждать, что биография вещей различается в зависимости от социокультурного контекста. Так, вещи проживали в советской культуре как бы двойную жизнь. Одна - та, что диктовалась официально, другая - реальная жизнь. В первой вещь являлась «товарищем» - скромным, надежным, во второй - яркая, модная, она становилась объектом желания, объектом добычи, обретающим чуть ли не сакральное значение. В наибольшей степени такому образу соответствовала «импортная» вещь. Ее сверхзначимость в неофициальной советской культуре становится очевидной, если обратить внимание, до каких подробностей в воспоминаниях о том времени обычно описаны детали быта. «На этот период как раз пришлось окончательное крушение сталинской эстетики и воцарение «кафельной плиточности» во всём.

Неудивительно, что к тому времени среди интеллигентных людей процвёл сумасшедший культ Западных Вещей. Это касалось не только одежды, обуви и прочих «удобств жизни». Например, именно в те годы возникла уникальная, нигде в мире более не встречающаяся привычка: коллекционировать пустые бутылки из-под импортных напитков. У любителей этого дела на полках пылились целые ряды блестящих сосудов с красивыми загадочными этикетками. Иногда их пытались приспособить к какому-нибудь делу: Окуджава не случайно пел про «банку тёмного стекла из-под импортного пива», в которой «роза красная цвела» (если вдуматься, запредельная пошлятина, но тогда «импортная бутылка» казалась куда более элегантной, чем любой советский хрусталь). Но, как правило, всё это стекло просто стояло - как набор идолов в хижине дикаря. Да эти бутылки и были самыми настоящими идолами: им только что не молились. Ещё бы: они ведь свидетельствовали о реальном существовании гламурного мира. Такое же примерно почтение оказывалось и прочим мелочам «оттуда» - например, авторучкам, зажигалкам, и прочему дешёвому барахлу, которого у нас почему-то «не было в заводе».

Невозможность беспроблемного приобретения вещи порождала еще более острое желание ее иметь (увеличивало ее «субъективную ценность») и формировало «заочные» взаимоотношения будущего владельца и вещи. Встреча предвосхищается, и, более того, со стороны потребителя требуются дополнительные усилия и смекалка, чтобы она состоялась. Добывание вещи нередко было связано с моральным выбором: пользоваться блатом или нет; давать ли взятку; уступить ли кому-то доставшийся при распределении на работе талон и т.д. и т.п. Кроме того, сами практики покупок провоцировали дальнейшие социальные и экономические интеракции в неформальной сфере - обмены, продажи, ремонты, переделки, дарения, посылки родным и родственникам, передачу дефицитных вещей по наследству, то есть вещи способствовали горизонтальной и вертикальной коммуникации и интеграции в обществе. Происходило вовлечение вещей в сеть социальных отношений в качестве посредников и активных участников.

Одним из последствий невозможности купить желаемые или необходимые вещи было сужение сферы индивидуализации потребления и депривации субъективного вкуса, необходимость концентрации на функции вещи, а не на ее символическом значении. Однако потребление выполняло свою социально-дифференцирующую функцию (хотя и в гораздо меньшей степени, чем в капиталистическом обществе): для интеллигенции были ценны книги (как тип товара), а для «мещан», скажем, ковры и люстры.

Несмотря на государственную боязнь товарного фетишизма и попытки регулирования личного потребления, происходило увеличение и дифференциация потребительских запросов, росло значение материального благосостояния в социальном самоопределении людей, желание следовать быстро меняющейся моде, иметь определенный набор вещей как гарантию своей «нормальности» (идентичности). Однако, даже имея деньги, «советский человек» не мог купить желаемое или следовать выбранному стилю.

Дефицит, присущий экономике в той или иной степени на протяжении всей советской истории, определял то, что количество вещей в советской культуре не соответствовало необходимому уровню, вещи были редки и малодоступны. Недостаток качественных, красивых, модных вещей, был обусловлен феноменом параллельности поля производителей предметов потребления и поля потребителей, что выражалось, например, в несоответствии количества и качества произведенных товаров нуждам, предпочтениям и вкусам потенциальных покупателей.

При постоянном дефиците то одного, то другого покупки «про запас» давали ощущение страховки. Зачастую все, за чем стояла очередь, люди были склонны квалифицировать как «дефицит», не зная потом, что делать с приобретенными вещами. Описанием советского отношения к западным вещам (точнее - к западной технике) может служить роман А. и Б. Стругацких «Пикник на обочине», в которой описывается, как предметы из иного мира, добываемые в некоем особом его анклаве с риском и опасностью для жизни и дальнейшей судьбы «сталкерами», впоследствии кое-как приспосабливаемые туземцами для своих туземных нужд, так и остаются непонятными, непостижимыми в самой своей основе, загадочными, блестящими, опасными, бесконечно ценными - изделиями более развитой цивилизации.

В основе пропагандируемого советской идеологией отношения к вещам лежала концепция субъект-субъектных, а не субъект-объектных отношений с вещами, сформулированная в 1920-е годы российскими конструктивистами. Согласно этой концепции, советское отношение к вещи должно быть свободно от фетишизма, отчуждения, коммерческого расчета. «Советский человек» смотрит на вещь не как на товар, а как на товарища, и поэтому продлевает ее жизнь, ценит в ней, прежде всего, надежность и искренность, а не внешнюю привлекательность. Чрезмерное внимание к организации быта и вещам («мещанство» и «вещизм») подвергалось осуждению, особенно в периоды, когда соблазн поддаться искушению комфортной жизни в окружении приятных вещей был особенно велик (в период НЭПа и «оттепели»).

Проблема вещи в советском культурном пространстве требует отдельных фундаментальных исследований. Однако между теорией, которая исследует производство смысла вещей, и историей отдельных предметов сегодня все еще нет очевидных точек соприкосновения.

Каждая вещь теснейшим образом связана и с историческим контекстом своего создания и с тем местом, которое она занимает внутри культурно-гуманитарной эволюции человека.

Социальный контекст и повседневность, влияющие на характер взаимодействия человека и вещей, дополняются «продуктами» такого взаимодействия - комфортом, изобилием, модой и прочими сложными культурно-психологическими понятиями.

Определение комфорта включает: «1) утешение, успокоение, ободрение, поддержка; 2) отдых, покой; 3) комфорт, удобства»; «comfortable - 1) удобный, комфортабельный, уютный; 2) спокойный, довольный 3) достаточный, приличный 4) утешительный, успокоительный».

По определению, данному в словаре В.И. Даля, комфорт - «удобство, уютство, у(при)ют, холя, приволье, домашний покой, удобства и избыток. Комфортабельный - покойный, удобный, приютный, привольный». Комфорт выражается не только во внешнем удобстве, выраженном в расстановке мебели, качестве одежды и так далее, но это и внутреннее ощущение человека: состояние покоя, умиротворенность, удовлетворенность, достаточность, довольство собой и окружающим миром.

Однако, как отмечал В. Вейдле, «история этого слова отвечает ходу всемирной истории. Оно значило — утешение (Comforter в английской Библии — эпитет Св. Духа), стало значить уют, а в нынешнем международном языке означает голое удобство».

То соединение и материального и духовного, что было присуще понятию «комфорт» изначально, сближает его с понятием «уют» - «приют; укромность, поместительность и удобство; тепло в покоях, подручность всего нужного и пр. комфорт. ... Уютный дом, приютный, приютистый, укромный; небольшой, но удобный, хорошо устроенный, всем снабженный. Одному тесно, а с семьей уютно, добро. ... Уютничать, прибирать, устраивать все в доме, около себя, чтоб было уютно».

В быте отражается индивидуальная человеческая мера комфорта: представления о необходимом и излишнем, роскошном, достаточном, привычном, уютном объективируются в предметах обстановки.

В отличие от тех материальных благ, которые понимаются в современной культуре под словом «комфорт», - красота, удобство окружающей обстановки, одежды, мебели, душевный комфорт - внутреннее ощущение покоя, умиротворенности - достичь сложнее. Это состояние души - не результат достаточного количества материальных благ, его условие не в комфортабельности обстановки, это состояние гармонии, внутренней, душевной и внешней, выраженной в ощущении комфортности - соответствии предметной среды потребностям, желаниям, индивидуальности человека.

Сложно представить современного человека, даже обеспеченного, который был бы способен вести тот образ жизни, который описан И.А. Гончаровым в романе «Обломов». Ощущение душевного комфорта, довольства своей жизнью, что было характерно для главного героя, становится все менее достижимыми. Даже разорившись, Обломов не утратил характерное восприятие мира, так описанное на последних страницах романа: «А сам Обломов? Сам Обломов был полным и естественным отражением и выражением того покоя, довольства и безмятежной тишины. Вглядываясь, вдумываясь в свой быт и все более и более обживаясь в нем, он, наконец решил, что ему некуда больше идти, нечего искать, что идеал его жизни осуществился, хотя без поэзии, без тех лучей, которыми некогда воображение рисовало ему барское, широкое и беспечное течение жизни в родной деревне, среди крестьян, дворни.



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


Конфуцианство - духовное начало и экономическое процветание
Современный кризис нравственных ценностей в России
Нравственные ценности в структуре мировоззрения и культуры
Ренессанс как феномен мировой культуры
Традиции и новации в русском свадебном обряде
Вернуться к списку публикаций