2012-08-18 22:18:52
ГлавнаяКультурология — Русская народная нравственность и нравственный идеал



Русская народная нравственность и нравственный идеал


Суеверное общение с природой, отовсюду обступающей быт русского народа, народа-пахаря, создавшее своеобразные взгляды на жизнь и ее запросы, не могло не выработать и своих самобытных законов нравственности, вошедших с течением веков в плоть и кровь. Свет веры Христовой, озарив темнотуманные дебри народной Руси, внес в ее жизнь новые понятия о пороке и добродетели. Но христианское мировоззрение нашло слишком много родственного в русском народе и быстро приросло к его стихийной душе, заставляя язычника оставлять далеко все темное-злое, руководившее некоторыми его побуждениями. Языческое суеверие, упрямо державшееся в народе, до сих пор еще не вымерло в нём; но долгие века христианской жизни сделали свое дело: оно совершенно утратило всю свою, по словам А.А Коринфского «тлетворность непосредственного влияния на жаждущую света любвеобильную крещеную Русь православную, труждающегося с Божьей помощью на освященных вековым трудом пращуров родимых полях. Пережитки древнеязыческого суеверия, явственно ощущаемые в обычаях современного крестьянина, являются уже не обрядами, а именно только обычаями, в большинстве случаев придающими более яркую окраску самобытному строю-укладу его жизни». Эти суеверные обычаи - зыбкий, но прочно построенный мост, перекинутый с крутого берега цветистой старины стародавней к пологому побережью наших тусклых дней, утопающих в сером однообразии будничных забот, связанных с борьбой за пропитание. В этих обычаях кроется от беспощадной руки если не всеистребляющего, то всесглаживающего времени преемственная связь отдаленных поколений народа с их поздним потомством. Живучесть их - прямое свидетельство насущной потребности в этой невымирающей связи; в ней - залог самобытности русской народной жизни, своими, чуждыми для представителей других культур, путями идущей по бесконечной путине веков в ходе своего исторического развития. Живая душа народа слышится в его могучем слове - песнях, сказаниях и пословицах, - создавшихся на созданной суеверием почве, взрастивших и могучих богатырей русского самосознания, увековеченных в народной памяти былинным песнотворчеством, и нищих духом - кротких сердцем - искателей душеспасительной правды-истины, воспетых в стиховных сказаниях, до сих пор разносимых по светлорусскому простору каликами перехожими, пережившими вымирающих не по дням, а по часам сказателей былин.

В Тульской губернии записана П.В. Шейном и несколькими другими собирателями памятников народного творчества любопытная песня девушки, задумывающей мстить своему милому за измену. «Хорошо тому на свете жить, у кого нет стыда в глазах», - запевается она: «ни стыда в глазах, ни совести, никакой нет заботушки»... Из дальнейших слов песни выясняется, что у самой певицы есть и горе, и заботушка: «зазнобил сердце детинушка, зазнобивши, он повьюушил». За такое лиходейство готовится детинушке месть: «Я сама дружка повысушу; я не зельями, не кореньями - а своими горючими слезами!» и т.д. Таким образом, как видно из самого заключения песни, начальные слова ее являются только поводом к ее цветистому сопоставлению. Отсутствие же стыда- совести не только не представляется русскому народу хорошим делом, но и прямо-таки служит в его глазах явным свидетельством того, что перед ним - заведомо худой человек, в общении с которым надо «держать ухо востро», а не лишнее и запастись «камнем за пазухой».

Добро, по народному определению, является Божьим делом, зло - служением дьяволу, врагу рода человеческого. Добродетель - лестница на небеса; порок - лестница в «преисподняя земли». «Добро делай - никого не бойся,» - гласит устами старых людей простонародная мудрость: «зло творить станешь - на каждом шагу по всем сторонам оглядывайся!», «Доброму человеку - весь мир свой дом, злому-порочному и своя хата - чужая!», «Добродетель - перед Богом на страшном суде - твой свидетель, порок - лихой ворог!», «Грехом заживешь - и деньги наживешь, да никуда кроме ада не придешь; добрыми делами жить - и с сумою ходить, да в раю быть!», «Добром жизнь украшается - что степь цветами; от греховной жизни цвет души вянет!» и т.д. «От добра худа не бывает!», «От худа - и добра убывает!» - говорят в народе, но тут же себя оговорить готовы на иной лад сложившеюся пословицей, смахивающей на прибаутку: «Нет худа без добра, как нет и добра без худа!». Эта пословица - измышление податливой совести, если относить ее «худо» ко греху-пороку, а не к беде-напасти. В одинаковой степени изречение - «За добро злом не платят!» является словом простодушной недальновидности, смотрящей на жизнь глазами младенца малого, которому все представляется в более светлом виде, чем это есть на самом деле.

С добродетелью не всегда по соседству удача живет, но в ней - по мнению русского народа-сказателя - ближайший путь к покою душевному; а покой - родной брат счастью. «Час в добродетели проведешь, все горе забудешь!» - говорит благочестивая старина, говоря - приговаривает: «Добро добро ведет!», «Кто добро творит, тому Бог оплатит!», «За добродетель Бог плательщик, - не берегись отпускать в долг!», «Сей добро, посыпай добром, лени добро, оделяй добром!..». В русском человеке всегда была сильна хозяйственная сметка, хотя он и обладает изрядным красноречием. Добродетель, в его представлении, куда выгоднее порока, хотя - на недальнозоркий взгляд - последнему и - сопутствует красное житье-бытье богатое. Так, из уст краснослова-пахаря, векующего свой век обок с трудовой бедностью, вылетели на светлорусский простор живучие слова, окрыленные истинно-христианской мыслью: «Кинь добро назад, очутится впереди!», «Лихо помнится, а добро - вовек не забудется!», «За добро на небесах добром платят сторицею!», «Добрый человек проживет долгий век!», «Где добра нет - там не ищи правды, где нет правды - ложь всю душу вытянет!», «Во зле проживать - себе добра не желать!», «При солнце и зимой тепло, при Добродетели и в холоду тепло!», «У добра - ноги сами на прямой путь ведут; грех - окольными путями пробирается, о каждую кочку спотыкается!».

Что ни век, что ни год - все большую силу забирает над миром грех; все крепче опутывает слабеющую волею жизнь порок своими сетями, все труднее перейти поле жизни, не сбившись на торную тропу, быстро ведущую к нравственной погибели. Это - общий голос старых людей, добром поминающих минувшие времена. Но они же и сами не прочь повторять и просветляющие сумрак их взгляда на современность изречения - вроде таких, как, например: «Свет без добрых людей не стоит!», «Добродетелью каждый день живет!», «Как ни худы времена, а все не вымерли люди праведные!» и т.д. Добрая молва-слава, по стародавнему народному слову, дороже богатства: «В богатстве сыто брюхо, голодна душа!», «Доброе дело питает и душу, и тело!», «Добродетель и в воде не утонет, и в огне не сгорит, и под землей не сгноится!», «Худая слава небо коптит, доброе словцо - солнечный луч!», «Злом всю жизнь пройдешь, да назад не воротишься!». Таковыми словами продолжает развивать словоохотливый народ-сказатель свое яркое определение добра и зла, порока и добродетели.

Рядом с людьми, надо всем, превыше всего - ставящими веру в торжество правды-истины, всюду найдется немало и таких, что походя готовы затемнить это светлое солнышко жизненных потемок. Не может такой человек спокойно слышать, что не все еще на свете находится под несокрушимою властью порока; похвала современным добрым людям - для его слуха нож острый. Если поверить им на слово, - нет в наши дни ничего истинно-доброго на свете, а каждая добродетель является личиной тайного порока, прикрывающегося мелкими добрыми делами только для того, чтобы отвести глаза от крупных грехов. «Добро - о двух концах, что пажа: как повернешь, так и скажется!» - говорят они: «Поучись у доброго человека: научит - как решетом воду носить!», «Другая доброта - похуже воровства!», «К иному добру подойдешь и вживе не уйдешь!», «Нынешнее добро - ломаное ребро!», «Избавь, Господь, от добрых людей, а с худыми-то мы сами справимся!». Но не на таких договорных устоях взгляды народной Руси держатся, не такими недоверчивыми глазами смотрит духовный взор народа-пахаря: наделен он от Бога счастливым даром - находить и во зле крупицу добра. Не мимо молвится в народе, что «свет и во тьме светит», недаром гостеприимный люд встречает желанного гостя приветствием - «Добро пожаловать!», а провожает от себя ласковыми словами «В добрый час - добрый путь!».

Покладистая совесть не особенно стойких в борьбе с ходящим по людям грехом людей подсказала народному живучему слову поговорки-присловия: «Не согрешив, не спасешься!», «Грех да беда на кого не живет!», «Один Бог без греха!», «И первый человек греха не миновал, и последний не избудет!», «Кто Богу не грешен, царю не виноват!», «Грешный честен, грешный плут - в мире все грехом живут!». Против этих, как бы потворствующих греху-пророку изречений в один голос восстают такие слова более сильных духом сказателей, как: «С людьми мирись, а с грехами бранись!», «Чей грех -того и беда!», «Грех - душе пагуба!», «От греха беги к спасению!», «Грехи вопиют к небу!», «Грех человека в ад тянет!», «Грехи любезны, да доводят до бездны!», «От греха ко греху пойдешь, ничего кроме погибели не найдешь!», «Не бойся кнута, бойся греха!». Раскаяние всегда было сродни душе русского человека. Потому-то и самые закоренелые злодеи зачастую облегчали покаянием бремя отягченной преступлениями души. В нем видит народная Русь единственный путь к исходу из заколдованного круга нравственной смерти, которая для истинно русского человека не в пример страшнее телесной. «Правда - светлее солнца!» - говорят добрые люди православные. Ложь по народному представлению, темнее ночи, правда - мать добродетели, ложь - прародительница пороков, дьявол - отец лжи, сеющий по людям грехи, низводящие человечество с горних высот надежды в мрачную бездну отчаяния. На этих незыблемых устоях держится народная нравственность, несмотря на то, что вокруг нее бушует бурливое море соблазнов, что ни год становящихся цветистее да назойливей. «На алый цветок летит и мотылек!», «Мед - сладко, мухе падко!», «Адамовы детки - на грехи падки!» - обмолвился русский народ о привлекающем глаз соблазне, но в то же самое время изрекает свой приговор над поддающимися обаянию последнего: «Порок - лихая болесть!», «Порочный человек - калека!», «Испорочил душу - сгнил заживо!».

Но не с легким сердцем готов осудить опутанного тенетами пороков грешника человек, ведущий более близкую к добродетели жизнь, слишком сроднился с его душой евангельский великий завет: «Не судите, да не судимы будете!». По его прямодушному слову: «Осудить легко, да понапрасну обидеть легче!», «Зря осудишь - душу погубишь!». Народная Русь всегда широко открывает свои двери покаянию: сердцем слышит простая душа - искренне ли, лживо ли оно, и только в самых редких случаях ошибается в этом определении его прозорливый взгляд. Как отец древней притчи, готов русский люд «заколоть тельца» для вернувшегося ка путь правый блудного сына, являющегося плотью от плоти, костью от кости его. Именно с этим связывается популярность данного сюжета во всей областях страны и у представителей различных групп населения, создание новых вариантов притчи. «Человек был некто богатый имел у себе он два сына, - гласит один из разнопевов народного стиха духовного, занесенный в сокровищницу этого рода народного словесного творчества. - И рече юнейшый сын отцу: «Отче! Даждь ми часть от богатства!». Послушал отец милосердный, разделил имение равне, как старейшему и юнейшему; не сделал обиды и меньшему. Скоро младый сын отбегает, отчее богатство взимает. Отеческих недр отлучился, во чуждей стране поселился!..» - продолжается стиховный сказ. Затем, после краткой передачи повествования о разгульной жизни «отбежавшего» от отца - оторвавшегося от земли, слетевшего с теплого родного гнезда, - жизни, доведшей его до нищеты, - приводится и самый плач блудного сына, раскаивающегося в своих грехах. «О, горе мне, грешнику сущу, горе благих дел не имущу!» - льется из глубины уязвленной сознанием своей греховной души плач: - «Растощив богатство духовно, живый во стране сей голодно; совлекохся первыя одежды, Божия лишися надежды; се моя одежда и дело убивает душу и тело; отъидох далече на страну от рожец питатися стану; дому чюждь Небеснаго Владыки, недостоин жити с человеки; временная предпочитаю, явиться отцу как не знаю»... Глубоким смирением отзывается в кротких сердцах простодушных слушателей это умиляюще-трогательное покаянное слово, - сложенное безвестным стихопевцем, затерявшимся в волнах моря народного: «Как пред суд Божий явлюся, како со святыми вселюся?» - продолжается он: «Отступих от Бога злобою, грехолюбив сам сый собою. Темность паче света желаю, свыше благодати не чаю. Что же имам, грешный, сотворити, когда приидет Господь судити? Вопросит о своем богатстве, расточенном зде во отрадстве?». И вот - хватается блудный сын, как утопающий за соломинку, за мысль, озарившую его темную душу: «Пойду прежде дне того судна и реку вся дела мои блудна!»... В симбирском разнопеве это мысль облекается в такие слова: - «Пойду я ко Господу, смирюся, паду на пречистая Его козы, пролью я умильныя слезы: прости мене, Господи Владыко, заблудшаго сына!». Записан и такой, еще более красноречивый конец «плача»: «Колико наемник у отца моего! Паду пред отцем, умилюся, да его пищи не лишуся! Расплачуся горькою слезой, не будет ли милости со мною? Пойду и реку ему смело: - Согреших та, отче мой, зело! Приими мя, заблудшаго сына, яко от наемник едина!». Народные стихопевцы по иным местам переходят от плача блудного сына к плачу отца по нем. «Ах, увы, сыне, сын мой сладчайший!» - поется-сказывается эта часть стиха: «Наносишь мне бо печаль, плач горчайший. В горах ли, в вертепах обитаешь ныне, или аки в скотской живешь в долине? Ах, пронзаешь мне отчую днесь утробу, вводиши мене прямо ты ко гробу!». Отчий плач заканчивается таким выкриком обливающегося кровью сердца, рвущегося на части от неутолимой тоски-жалости:

«Ах, увы, мой сыне!

Ах, увы, мне горе:

Наносишь мне слезы, як окиян-море!»

Завидел плачущий отец своего блудного сына, - сам поспешает к нему навстречу, бросается к пропадавшему-нашедшемуся - прямо на шею, все простив, все освятив своею святой печалью. - «Не тужи, аз грех твой отмыю!» - восклицает он при виде покаянных слез сына, слыша его рыдание. И вот, - продолжает народ-стихопевец, - «начат (его) любезно лобызати, первое богатство давати: облекает в светлу одежду, дает сыну благу надежду; перстень на руку возлагает, первую печать подавает и всей красоте сподобляет, пения и лики созывает»... Возвеселилось сердце отцовское, возрадовался воспрянувший из праха дух блудного сына. «И начата вкупе веселитися, и заклаша телец упитанный», - гласит сказание, подходящее к концу, почти не отступая от слова притчи евангельской. Увидел пир в доме отческом вернувшийся с поля старший сын, - увидевши, воспылал ревностью и недовольством. Стих народный кончается ответом отца на его упреки:

«Чадо! Вся моя - твоя есть;

Сей же мертв бы и оживе,

Изгибл бы и обретеся!».

Глубоко запали в любвеобильную народную душу эти живые- оживляющие слова, сроднились с нравственным обликом пахаря, непоколебимо верящего в то, что: «Прощенье - грешному миру спасенье!». И благо ему - с этой истинно-христианскою верою, с его смиренной кротостью, с его великой в своем смирении, самобытно-славянской простотою.

Как стих о блудном сыне является воплощением взгляда русского народа на порок и его последствия и в то же самое время дает яркое представление об отношении к этому вопросу нравственности, так и про добродетель есть свой особый ряд песенных сказаний - об Иосифе Прекрасном. В этих последних сказаниях объединилось все то, над чем веками думала по этому поводу народная Русь, думала-гадала - не только умом-разумом раскидывала, а и проникновенным взором очей прозорливого сердца зорко приглядывалась. Как и тот стих, этот поется-распевается в многочисленных разнопевах по всем уголкам родины народа-сказателя. Торжество добродетели нашло столь же согласный отклик в народе.

Наибольшей полнотою и картинностью отличается в пестром кругу этих разносказов-разнопевов - олонецкий, записанный П. Н. Рыбниковым в Петрозаводском и Повенецком уездах этой губернии. Олонецкий край является, - как выяснилось из трудов исследователей и собирателей; - настоящей сокровищницею родной изустной старины, крепче держащейся здесь за бытовой обиход народной жизни, чем в других - менее памятливых - местах. Безвестный слагатель стиха о Иосифе Прекрасном, по-видимому, был человек сведущий в книжном писании; а вместе с тем - ему нельзя отказать в известной доле творческого воображения. Слившись с народом, этот стих принял еще более живую окраску, принарядившись цветистою речью - богатой сопоставлениями и щедрой на яркие присловы и меткие определения и в то же время вносящей в повествование дух сказочного вымысла.

Неоспоримым является тот факт, что основой любого изменения внешней стороны жизни человека и общества являются духовность, моральные нормы, система ценностей, в нём принятая. И осуществляется это не в последнюю очередь во взаимосвязи со сферой педагогики. Когда русское общество переживало периоды духовного кризиса, то большинство философов, общественных и религиозных деятелей ставили вопрос о системе обучения и духовном образовании. Так было и в период феодальной раздробленности, годы татаро-монгольского нашествия, реформирования Российского государства Петром I, в начале XX века, наблюдаем мы это и сейчас. И в каждый из этих периодов мы обращаемся к традициям, в них видится главная основа возрождения.



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Арабо-мусульманская культура как целостный феномен
Понимание Добра и Зла в русской культуре
Культурологический статус русского национального характера
Дворянская усадьба как явление культурно-исторического ландшафта
Особенности городской свадьбы конца XIX - начала XX вв.
Вернуться к списку публикаций