2012-08-07 18:44:37
ГлавнаяКультурология — Межличностный конфликт как столкновение культурных стереотипов



Межличностный конфликт как столкновение культурных стереотипов


Ошибочная оценка ситуации также может вызывать ряд стереотипных суждений и действий. Житейская ситуация: муж случайно задевает чашку, стоящую на краю стола, и она разбивается. Жена: «Вечно ты все роняешь и портишь». Муж: «Потому что все не на своем месте. Вообще в доме бардак». Жена: «А в вашем доме всегда бардак! Я целыми днями на работе, а тебе с твоей мамочкой только бы указывать!» Здесь жена, испытывая, возможно, ущемление своей личности самой ситуацией патрилокального брака, выплескивает свое раздражение, просто воспользовавшись моментом. Конфликт может получить дальнейшую эскалацию со стереотипными конфликтогенами: «в вашем роду все были неряхами», «тебя никто не воспитывал» и т.д. Оставаясь в чисто психологической плоскости, такой конфликт неразрешим, он будет повторяться в череде регулярных стычек. Всякая новая семья представляет собой столкновение двух моделей жизни, устоявшихся типов хозяйствования, бытовых привычек, способов распределения забот и обязанностей, форм общения с родственниками и т.д. В этом состоит культурный аспект межличностных отношений в семье.

В семье также имеет место неравномерное распределение власти и интересов. Как пишет А.Г. Здравомыслов: «В духовной жизни интересы получают свое завершение, оформление через формирование определенных стереотипов культуры, через признание нормальными определенных форм жизнедеятельности людей. Нежелание жить «по- старому» означает слом старых стереотипов культурного поведения и формирование новых «образцов», на которые ориентируется массовое сознание». Старые стереотипы зачастую связаны с культурной парадигмой, носитель которой - поколение людей. Слом их свидетельствует об имеющем место межпоколенном конфликте, который может носить групповой, а может - межличностный характер.

Возрастные стереотипы, которые задействуются в конфликте, - не болеё, чем штампованные предрассудки («старики всегда занудны», «подростки всегда агрессивны»). Но в научных текстах под термином «возрастные стереотипы» могут подразумеваться аскриптивные возрастные свойства - черты, приписываемые культурой лицам определенного возраста и задаваемые им в качестве подразумеваемой нормы. Эти свойства представляют собой культурно-нормативный аналог индивидуальных возрастных различий. Этнографические материалы свидетельствуют о высокой степени ритуализации и символизации возраста в традиционных обществах.

«Сегодня же наблюдается как раз формализация возрастной организации именно в индустриальных обществах, в то время как в традиционных обществах она идет на убыль. К примеру, некоторые исследователи усматривают в американском обществе (США) усиление осознания его членами возрастных различий. Предполагается, что это происходит из-за демографических изменений, в результате которых в обществе увеличивается доля пожилых людей. В результате прогнозируется возрастание в будущем вероятности появления политиков, действия которых будут основаны на возрастных интересах, поскольку они сформировались в условиях, когда возрастные различия осознавались особенно отчетливо». В настоящее время требования политкорректности среди образованного населения США строжайше запрещают возрастную дискриминацию в речевом общении. Доведенные до абсурда требования PC выглядят анекдотически, поскольку язык пронизан указаниями на пол, возраст и другие качества человека.

Реальный конфликт между поколениями наступает тогда, когда старшие задерживают социальный рост молодежи.

Неудовлетворенность молодежи своим положением находит частичную компенсацию в рамках самой молодежной субкультуры с ее базовыми ценностями. При этом агрессивные чувства не направляются непосредственно против старшего поколения, как это было в архаических культурах. «Механизмом отвода агрессии можно считать и вербальное поведение молодежи, нередко изобиловавшее ядовитыми шутками в адрес старших, которые представали в них злыми, глупыми и несправедливыми людьми. Ирландцы, например, высмеивали стариков как старых болтунов. У самбуру мораны преднамеренно разыгрывали старших, используя неологизмы, которых старшие не понимали».

В современном обществе наблюдается этот архаический синдром в стратификации субкультур. Наиболее яркий пример — феномен «дедовщины» в российской армии с его специфическими символами и ритуалами. Интересные наблюдения сделал американский антрополог Дж. Везерфорд, изучавший в течение продолжительного времени взаимоотношения между конгрессменами США методом включенного наблюдения, работая клерком на Капитолийском холме. В своей книге «Племена на холме» он описывает взаимоотношения, в которых отчетливо просматривается возрастная дискриминация с использованием приемов, уходящих своими корнями в начало человеческой истории. «Старые» конгрессмены не только занимают более комфортабельные служебные кабинеты, но в общении с вновь избранными всячески стараются подчеркнуть «низший» статус «молодежи», например, нарочито путая имена своих «молодых» коллег. Понятно, что индивид может воспринимать такое отношение как конфликтоген, направленный против себя лично, и даже попытаться сломать «правила игры» или избежать навязанной роли. Однако в этом случае ему придется, скорее всего, покинуть социальную подсистему (сообщество, субкультуру, институт) добровольно или принудительно.

Конрад Лоренц считает, что «вражда между поколениями» имеет этологические корни. Современное состояние общества он оценивает как «массовый невроз», обусловленный тем, что у современного человека нарушены механизмы, ответственные за поддержание равновесия между удовольствиями и заботами. Трудности и препятствия, вынуждавшие человека предпринимать усилия, необходимые для выживания, но неприятные, исчезли. Отсюда гедонизм, требование немедленного удовлетворения всех желаний, нетерпеливость и леность, которым всегда сопутствует эмоциональное и духовное оскудение. А поскольку эти черты, как считает Лоренц, особенно распространены у молодежи, обществу угрожает перерыв в культурной традиции.

Лоренц делает, на наш взгляд, совершенно ошибочный вывод о том, что молодые люди «испытывают архаическое инстинктивное удовольствие от племенной войны, направленной против родительского поколения. Ненависть, которую они питают к нам — старшему поколению, сродни национальной ненависти, самой разрушительной из всех эмоций. Она исключает всякую коммуникацию, что делает ее слепой и создает угрозу эскалации вражды». Как показывают исследования культурологов, межпоколенный конфликт ушел из центра социальной жизни на периферию, переместился в достаточно замкнутые субкультуры в виде синдрома неоархаики, характерного для весьма различных уровней духовного состояния человечества.

По свидетельству демографов, население особенно развитых постиндустриальных стран стремительно стареет. Вместе с тем идеологические и поведенческие модели человека, предлагаемые в этих обществах в качестве социального эталона, ориентированы только на молодежь. Это приводит к перемещению возрастного конфликта в область внутренних переживаний индивида и лишь в качестве внутреннего конфликта влияет на его поведение.

Другим типом конфликта, связанным с происшедшими в современном обществе культурными переменами, является конфликт между экспертом и дилетантом. Традиционно сложились авторитарные способы общения между экспертом и дилетантом. Особенно это заметно в таких областях, как здравоохранение, образование и строительство. Но «опекунская» модель отношений между людьми сегодня теряет позиции в общественной жизни. Во всех этих сферах стало очень важным добиться информированного согласия клиента, пациента, ученика. Под информированным согласием понимается добровольное принятие границ профессионального общения после предоставления адекватной информации. Например, врач дает совет о наиболее приемлемом с медицинской точки зрения варианте, но окончательное решение принимает больной, исходя из своих нравственных ценностей.

Модель информированного согласия строится на убеждении, что принятие медицинского решения — длительный процесс. Поэтому обмен информацией должен идти на протяжении всего времени лечения. Традиционно считалось, что первая цель медицины - защита здоровья и жизни пациента. Однако достижение этой цели сопровождалось отказом от свободы больного, а значит и от его личности, что само по себе — источник множества конфликтов. Пациент превращался в пассивного получателя блага. Теперь врачи на основании своего опыта осуществляют экспертизу относительно прогнозов лечения. Но только пациенту ведомы его жизненные ценности, которые приобретают решающее значение при оценке ожидаемых результатов.

Фактически интеллектуал (эксперт) превращается в толмача- посредника между разными культурными мирами. Сама по себе критика патерналистских схем общения связана с изменением представлений о природе и задачах разума. На смену законодательному разуму приходит интерпретативный, который примиряется с плюралистической природой мира, с амбивалентностью и случайностью человеческого существования. «Основания знания новый разум искал не в метафизике, а в коммуникации, общении, диалоге «здесь» и «сейчас» действующих эмпирических индивидов. Всеобщим же фоном коммуникации, диалога является... не поиск научной истины, который вводит диалог в искусственные, специально предусмотренные рамки, а катарсис непринужденного общения, когда люди... общаются в диалоге не для получения истины, а для чего-то другого: они удовлетворяют свой интерес к другому, завязывают узелки взаимопонимания на дорефлексивном уровне».

Однако не все так лучезарно в этом «отказе от господства» в пользу диалога. Изучая мотивационную составляющую коммуникантов, приходится заметить, что в диалоге субкультур может наблюдаться нежелание понять другого, нежелание обнаружить истинную мотивацию. В ситуации межличностного конфликта в расслоившемся обществе подвергнутые внутренней цензуре мотивы выбора тщательно скрываются. Поясним это на примере.

Профессор X. был глубоко задет критическим выступлением профессора С. на защите диссертации своей аспирантки. В выступлении содержался косвенный намек на некомпетентное вторжение в чужую область знания с высокомерной недооценкой всех наработок последнего времени в нем. Т.е. субъективно профессор С. в своем выступлении защищал свою науку от дилетантизма, не предполагая, что задевает личность. Реакция X. состояла в открытой демонстрации обиды, выразившейся в словах: «Я думал, что С. умнее».

С. обратился за посредничеством к профессору М., зная о способности М. находить компромиссы и убедительные доводы для их приятия (и памятуя об успешности подобной медиативной деятельности профессора М. в прошлом по партийной и профсоюзной линии). Медиация - это специальный вид деятельности, заключающийся в оптимизации с участием третьей стороны процесса поиска конфликтующими сторонами решения проблемы, которое позволило бы прекратить конфликт.

Профессор М. лично встал на сторону профессора X., сказав, что «он во всем прав», не представив, однако, рациональных аргументов в защиту этого тезиса, тем самым считая, что они всем достаточно ясны. Выбор М. и соответственно его позиция уклонения, были обусловлены следующими обстоятельствами: индифферентностью М. к вопросам развития той науки, по которой защищалась диссертация, т.е. большей толерантностью к интеллектуальному существу спора. Если бы речь шла о науке, которой занимается сам М., его позиция была бы иной. Таким образом, речь здесь шла не о принципах построения науки, а о межличностных отношениях. Выбирая между спорящими сторонами, профессор М. руководствовался, во-первых, прежней историей своих отношений с X. и С. и эмоциональным стереотипом их восприятия. Во-вторых, отношением руководства ВУЗа к тому и другому в данный момент, а также общественным мнением коллектива. Это вообще свойственно людям, склонным к социальному компромиссу. В-третьих, профессор М. - сам председатель другого диссертационного совета, в котором тоже возможны подобные истории, и в целом он желал бы, чтобы они не возникали. И хотя невозможно, чтобы научной критики не было вообще, М. считает поведение С. неправильным.

Таким образом, по крайней мере в российской культуре, «социальный посредник» выбирает человека, «потому что он хороший», и затем рационализирует свой выбор, объясняя, какую именно ценность или принцип он в данном случае защищает. Объясняя свой выбор, М. находит наиболее общий нравственный критерий: он говорит, что во всех спорах становится на сторону слабейшего. Эта позиция кажется ему морально оправданной. Между тем, она становится таковой только в том случае, если дан ответ на вопрос, как определяется слабейший в ситуации, поскольку это далеко не всегда очевидно. Позиция М. является нравственно ответственной, поскольку он предпочитает защиту интересов конкретного человека защите абстрактных принципов. Кроме того, М. совпадает в этом с профессором X.

Далее в действие вступает стереотипный культурный механизм «растворения обиды во времени», когда считается, что конфликты лучше не обсуждать, чтобы не усиливать негативные эмоции, и что должно пройти время, чтобы конфликтующие стороны забыли об инциденте. С точки зрения классической конфликтологии, ресурс, за который здесь велась борьба — признание научного веса окружающим сообществом. Немаловажен тот факт, что профессора М. и С. принадлежат к одному поколению (X. на 25 лет старше их) и включены в референтные группы друг друга. Между тем, прямая и открытая профессиональная конкуренция неприемлема в отечественной культуре, поэтому конфликты с ней связанные камуфлируются, и на первый план выходит общественная нравственная оценка со значительно более неопределенными критериями, поскольку оценивается, как правило, человек в целом, а не его поступок.

Обобщая вышеизложенное, мы приходим к следующим выводам. При конфликтном развитии общения (межличностного, группового и т.д.) у партнеров первоначально сложившиеся стереотипы взаимного восприятия частично разрушаются. Это не означает, что они начинают видеть друг друга «в истинном свете», т.к. негативная окраска самой острой ситуации вызывает психологическую защиту (отрицание, вытеснение, вторичную рационализацию, перенос и т.д.), которая весьма способствует процессу стереотипизации. Это происходит отчасти по новым основаниям, а отчасти усиливается негативная окраска предшествующих этнических, гендерных, религиозных или профессиональных групповых оценок.

Различие культур коммуникантов потенциально содержит в себе угрозу конфликта. В теориях межкультурной коммуникации до сих пор господствует «знаниевая парадигма»: если коммуниканты будут осведомлены заранее о различиях культур, то недоразумений, а тем более столкновений не возникнет. Изучение межэтнических отношений опровергает этот взгляд. «Э.А. Паин и А.А. Попов выделяют конфликты стереотипов, т.е. ту стадию конфликта, когда этнические группы не всегда даже четко осознают причины противоречий, но в отношении оппонента создают негативный образ недружественного соседа, нежелательной группы».

Между тем очевидно, что конфликты внутри одной и той же культуры имеют ту же самую природу, что и в процессе межкультурной коммуникации. Они возникают, по нашему мнению, при нарушении вещественного, энергетического, информационного и др. обмена, что связано с неравномерным развитием элементов социальных систем. Конфликты межкультурного общения порождаются реальными противоречиями между старым и новым, поверхностным и глубоким, простым и сложным. Именно культурный фактор, проявляясь в этих противоречиях, создает объективное неравенство партнеров.

Например, один учитывает временные изменения, произошедшие в системе, другой — нет; один ориентирован на прошлое, другой — на будущее; один видит лежащее на поверхности, очевидное столкновение интересов, другой осознает более глубокое противоречие, которое не может быть устранено, поскольку не может открыто обсуждаться по крайней мере до этапа осознания его обеими сторонами. Межличностные конфликты наиболее трудно разрешимы в тех случаях, когда стороны (коммуниканты) не позволяют себе осознать и даже прямо отрицают существующее неравенство.

Это распространенный тип межличностных конфликтов в коллективах, где имеет место не прямая, а весьма скрытая конкуренция, или, как минимум, нет осознанной кооперации. В основе его - борьба за признание, ведущаяся через мотив минимизации выигрыша другого. Здесь отсутствует желание делать усилия и чем-либо жертвовать для честного и открытого достижения признания. Это связано с симптомом дефицита самоуважения и взаимоуважения, и игрой на понижение значимости заслуг, труда, таланта и т.д. В этой весьма эмоциональной «борьбе за права» проявляет себя современный тип человека, ориентированного на максимум притязаний при минимуме усилий. Но таким его делает именно тип массовой культуры, в котором разум тождественен функциональности, истина — эффективности, счастье - успеху.

Такие конфликты опасны тем, что могут сопровождаться неэтичным поведением. Неэтичное поведение в организациях — это нарушающее негласные моральные нормы поведение работников, имеющее негативные последствия для других людей. В конфликтах в организациях специфической чертой является обращение одной или обеих сторон к руководству в поисках арбитража. Обращающиеся к властям обыкновенно хотят разрешения конфликта в свою пользу. Но в результате действий (бездействий) руководства получается, как правило, нейтрализация конфликта, выравнивание, ибо «власть есть победа социального над психическим» (И.П. Смирнов). Власть - хороший арбитр для тех, кто ищет компромисса, и плохой - для непримиримых и индивидуалистов.

За обращением к вышестоящему лицу как третейскому судье стоят разновременные культурные стереотипы. Своего начальника можно воспринимать как управленца (одни ожидания), а можно как властителя, способного принимать судьбоносные решения. И тогда от него ожидают и идеологии (т.е. стратегии), и юстиции (т.е. защиты), и харизмы (т.е. спасения или гарантии будущего в отличие от пути в будущее). Согласно А.Г. Здравомыслову, «сфера власти образует сложную систему отношений, которая осуществляет, как всегда, отбор определенных личностных типов... Как мы отмечали, главное качество власти - способность к конструированию отношений между людьми».

Ориентированность руководства организации и исключительно на результат, отсутствие поддерживающих этичное поведение норм - это факторы, которые могут провоцировать организационную девиантность. В конечном счете вариант внутренней политики, который изберет руководство, будет зависеть от заданного культурой стереотипа в понимании отношения «индивид — социум». Если опираться в работе с персоналом на подход, акцентирующий роль индивидуальных детерминант в совершении неэтичных поступков, то особое внимание следует уделять подбору морально устойчивых сотрудников. Предпочтение должно отдаваться тем претендентам, которые обладают определенным набором характеристик: высоким локусом самоконтроля, низким маккиавелизмом и т.д. Понятно, что наличие у человека этих качеств уменьшает вероятность того, что он нарушит моральные нормы. «Признание ведущей роли факторов социальной среды в детерминации неэтичного поведения задает свои методы корпоративной политики. В отличие от политики улучшения организационной этики, основанной на подборе сотрудников с высокими моральными стандартами, в данном случае особое внимание уделяется мероприятиям по созданию этически приемлемой системы поощрений и наказаний, введению специальных этических кодексов поведения, пропаганде нравственных оснований бизнеса».

При создании корпоративных этик и профессиональных этических кодексов в последние годы стали появляться многофакторные модели, объясняющие причины аморальных решений и действий. Возможно ли при этом уйти от жесткой дихотомии «индивид — общество» в понимании детерминант неэтичного поведения в межличностных конфликтах? Для ответа на этот вопрос необходимо снова вернуться к способности человека идентифицировать себя с определенным кругом культурных ценностей.



← предыдущая страница    следующая страница →
1234567




Интересное:


Христианская этика как основа русской этической системы
Конфуцианство - духовное начало и экономическое процветание
Становление свадебного обряда на Руси
Культурный стереотип как способ освоения действительности
Музыка в структуре мира
Вернуться к списку публикаций